Война в небесах

прихожанам в этот час нечего было делать в церкви, а чужаки в Фардле, стоявшем в стороне от дороги, появлялись редко. Строго говоря, церковь находилась не в самом Фардле — до ближайших домов надо было пройти с четверть мили, а до главной деревенской улицы еще столько же. Вместе со станцией железной дороги деревня и церковь образовывали что-то вроде равностороннего треугольника, а напротив, таким же треугольником, располагалась усадьба сэра Джона Горация Сайкс-Мартиндейла. Издавна звалась она Калли, и это короткое ласковое имя неизменно радовало архидиакона, оставляя, видимо, равнодушным хозяина. Архитектура господского дома не давала возможности отождествить его с каким-либо периодом или стилем. Второй вершиной треугольника был как раз тот пустующий коттедж, о котором говорил Лайонелу Грегори Персиммонс.
Архидиакон вошел в церковь и сразу прошел в ризницу. Открыв древний сундук, в котором хранилась церковная утварь, он достал старый потир и поставил его на алтарь.
Да, сосуд был стар, об этом говорила и простая, строгая форма, и отсутствие украшений. Перед архидиаконом стояла чаша глубиной не более шести дюймов. Ее высота вместе с изящной подставкой составляла дюймов пятнадцать-шестнадцать. На внешней поверхности нельзя было различить ни орнамента, ни признаков надписи, только по краю шла неширокая полоса. Старое серебро кое-где чернело выщерблинками, но в целом потир казался вполне пригодным для службы. До того, как прискорбный случай подвиг леди Сайкс-Мартиндейл одарить церковь новым золотым потиром, старый часто стоял на этом же месте, но архидиакону никогда не приходило в голову разглядывать его столь внимательно.
А что? — думал он. Оказалось, что аргументы автора статьи подзабылись, и архидиакон не мог в точности припомнить, как же именно Грааль проделал путь от Иерусалима до Фардля. Правда, доказательства сэра Джайлса, строго говоря, доказательствами не являлись. Здесь — предание, там — полузабытый обряд, несколько печатных строк, а то и неопубликованная рукопись, обрывок древнего гобелена или остатки резьбы в какой-нибудь башне… Утверждать что-либо, основываясь на таких фактах, мог лишь человек с богатой фантазией. Но хоть сам архидиакон не склонен был придавать особого значения знаменитому сосуду, он прекрасно представлял, какое множество людей отнесется к потиру совершенно иначе, окажись в рассуждениях сэра Джайлса хоть доля истины. Ну хорошо, допустим, это Грааль, рассуждал священник. Что же они намерены с ним делать? Слава богу, потир в руках церкви, и даже духовные власти не смогут распоряжаться им, как заблагорассудится. Например, продать какому-нибудь миллионеру. А собственно, что я имею против такой продажи, спросил себя архидиакон.
Этим вопросом он задался, уже убирая потир на место. В поисках ответа он помедлил, но в конце концов запер сундук и вернулся в алтарь со своей находкой.
— О Господи Пресветлый, — произнес он вполголоса, — позволь мне хранить сосуд Твой ради любви к Тебе!
Если Ты и впрямь держал его в Своих руках, дозволь и мне брать его в руки. А если Ты не касался его, позволь мне хранить его ради Тебя и ради того, истинного сосуда.
Архидиакон улыбнулся, взял потир и отнес домой.
Поднявшись наверх, в свою уютную спальню, он открыл еще одну дверь и оказался в маленькой комнатушке. Стол, два стула и аналой составляли всю ее мебель. На одной стене висело распятие, да на полке в углу стояло несколько книг. В окно виднелась церковь. Архидиакон поставил потир на стол, две-три минуты созерцал его и, пробормотав молитву, отправился завтракать.
После завтрака он немножко погулял в саду. Его сменщик должен был появиться только завтра. Архидиакон терпеть не мог этого клирика, вечно нуждавшегося в деньгах и потому бравшегося за любую временную работу. Мысль о том, что этот сутулый зануда будет сидеть в его кресле и спать на его кровати, не на шутку мучила архидиакона. Ему не хотелось думать, что такие приятные и совершенные вещи поневоле будут служить такому пустому человеку. Он протянул руку и со вздохом коснулся расцветающей розы. «Кажется, я становлюсь сентиментальным, — подумал он. — Откуда мне знать, чего хотят мои кровать и кресло? Может, они согласны со мной, а может, и нет. Их жизнь сокрыта в Боге и мне неведома».
— Благодарение Богу богов, — начал он напевно, — ибо извечна милость Его…
— Мистер Давенант? — произнес чей-то голос за его спиной.
Вздрогнув от неожиданности, архидиакон обернулся.
Пожилой человек огромного роста заглядывал в сад поверх калитки. Где-то он его видел…
— Д-да, — с легкой запинкой ответил архидиакон. — Давенант — это я.
— Прошу прощения, — проговорил незнакомец, —