Война в небесах

сказал незнакомец, — но надо стремиться к своему предназначенью, каким бы пошлым и мелким оно ни казалось. «Могу ли я считать весь мир подвластным хотенью самой малой части мира?»
Он собирался продолжать, но Кеннет неожиданно возопил, барабаня пятками по земле:
— Вот оно! Вот!
«О ужас тьмы! О пламени Король!» Я уж и надеяться перестал, что хоть одна живая душа в мире помнит Джорджа Чэпмена

!
Незнакомец схватил Кеннета за руку.
— А помните?.. — спросил он и, помавая свободной рукой, начал декламировать. Морнингтон присоединился к нему на первых же словах:
Поют копыта твоего коня
И высекают свет в земной ночи,
Глагола жар по миру рассыпая…
Следующие десять минут беседы превратились в сплошной дуэт. Наконец, Кеннет со вздохом произнес:
Я долго жил, но видел лишь одно…
Нет, пока я не умер, скажите — что вы там писали?
Его собеседник взял блокнот и прочитал:
Так сердцу одному даны два счастья:.
Сладчайший отдых и тягчайший труд!
В глубинах совершенного покоя
Освобожденья от своих страстей
Достигнем, лишь трудясь и совершая…
Сменяют настроения друг друга,
Не дай покоя сердца им задеть.
Коль хочешь размышлять, пусть в душу снидет
Торжественно-печальный лад молчанья.
Так праздность и усердие находят
В пожившем сердце новое единство.
— Да, — пробормотал Кеннет, — да. Пошловато, но довольно красиво.
— Недостатки или скорее глупости видны невооруженным глазом, — сказал незнакомец. — Но, по-моему, мне удалось воспроизвести изящный дамский стиль.
— Печатать собираетесь? — серьезно спросил Кеннет, потому что теперь они говорили о важных вещах, не о чепухе.
Незнакомец встал.
— Да, — ответил он, — Но кроме автора да вот вас теперь, об этом никто не знает.
— Почему? — не понял Морнингтон.
— Сейчас поймете. Стоит мне назвать себя, и вы сразу увидите, в какой я западне. Позвольте представиться: Обри Дункан Перегрин Мария де Лайл д’Этранж, герцог Северного Йоркшира, маркиз Крейгмуллена и Плессинга, граф, виконт, князь Святой Римской империи, Рыцарь Меча и Плащаницы и еще куча всяких глупостей.
Морнингтон прикусил губу.
— Да, — произнес он наконец, — понимаю. Заниматься поэзией при этом трудновато.
— Трудновато? — вскричал герцог, виконт и князь. — Да просто невозможно!
— Так уж и невозможно? — скептически переспросил Кеннет. — Вполне можете печатать. Зато ни один критик не рискнет похвалить, это точно.
— Да не в критиках дело, — отвечал герцог. — Дело в людях, с которыми я буду общаться. Знаете? «Тот самый, который написал пару книжек. Не бог весть что, но это он сам написал. Вечно ходит и цитирует…» Понимаете, они ведь хотят увидеть меня, Обри Дункана Перегрина. Не стану же я спрашивать у епископа, что он думает о моей писанине, да и ему не собираюсь сообщать свое мнение о его опусах. А что может сказать мой кузен граф о Ситвеллах?

.
— Да, видимо, вы правы, — сказал Морнингтон.
Некоторое время они разглядывали друг друга. Потом герцог широко улыбнулся.
— Как глупо, — сказал он. — Я действительно люблю поэзию и действительно думаю, что некоторые мои стихи не так уж плохи. Жаль только, я не могу спокойно прожить и нескольких дней где-нибудь в укромном местечке…
— Инкогнито? — спросил Морнингтон. — Вряд ли это поможет.
— Слушайте, — оживился герцог, — вы куда, собственно, направляетесь? Может, завернете ко мне, погостите хоть несколько дней?
— Я обещал провести выходные с настоятелем в Фардле. — Морнингтон с сожалением покачал головой.
— Ну хорошо, это выходные. А потом? — настаивал герцог. — Ну бога ради, что вам стоит заехать, поговорить со мной о Чэпмене и Бландене? Пойдемте сейчас, здесь рядом, потом я отвезу вас в Фардль, а в понедельник с утра приеду и заберу обратно.
На это Кеннет согласился. Они только договорились, что герцог заберет его прямо отсюда, из сарая,