Война в небесах

начальник полиции. — А откуда вам известно, что он там?
— Отвечаю по порядку, — смиренно проговорил архидиакон. — Потир — в Калли, у мистера Персиммонса. Возможно, он стоит на полке, в зале, но я не уверен. Что до второго вопроса, отвечу: установить, где он, мне удалось, сопоставив назидательные беседы о воспитании детей, список книг по черной магии, уничтоженный абзац в гранках некоей книги, попытку надуть меня, место предыдущего хранения Чаши, одну угрозу, автомобиль и еще кое-какие мелочи.
Пока начальник полиции тупо моргал, пытаясь понять, откуда взялся Персиммонс, герцог решил задать вопрос.
— Если у вас столько улик, то чего же вам не хватает для уверенности? Хотя бы внутренней, — добавил он, решив, что владелец усадьбы просто не может бить по голове настоятеля церкви, чтобы завладеть его потиром.
— Я вполне уверен во всем, — ответил архидиакон. А вот полиции недостает мотива, — А у вас он, конечно, есть? — с горькой иронией спросил Кеннет.
— У «нас», как вы говорите, он есть, — твердо ответил архидиакон. — Мы знаем, что это за потир, и еще мы знаем, что религии бывают разные.
— Значит, вы уверены, что он — это он? — спросил Кеннет.
— Нет, — ответил священник, — но я решил поверить.
Очень часто это и есть главное для человека: решить, во что верить.
— Я вас правильно понял, сэр? — спросил начальник полиции. — Вы обвиняете в краже мистера Персиммонса? Но зачем ему красть потир? И даже если предположить, что он украл его, зачем держать краденую вещь на видном месте?
— В «Похищенном письме» так и было, — задумчиво проговорил герцог. — Но даже там никто не прикалывал письмо к доске объявлений. А почему бы нам не поехать и не посмотреть?
— Именно это я и собирался предложить, — сказал начальник полиции и встал. — Я понимаю, вы беспокоитесь за церковное имущество. — При этих словах Кеннет неожиданно хихикнул и поспешно отошел к окну. — Всякий бы беспокоился! Насколько я понимаю, потир — древний и представляет антикварную ценность. Но в отношении мистера Персиммонса вы, по-моему, ошибаетесь. Да, да, я уверен. Надеюсь, если мы осмотрим его потир, вы измените свое мнение и предоставите полиции возможность во всем разобраться. — Он с надеждой посмотрел на священника. — Вы не откажетесь сопровождать нас? Это займет не более получаса.
— Я не сделаю ни шагу, — спокойно ответил архидиакон, — до тех пор, пока мы не достигнем полной ясности. Я не обвиняю мистера Персиммонса ни в одном из юридических значений этого слова. Если хотите, я пойду с вами, не могу же я отказаться, когда в просьбе нет греха и просит сам судья — Начальник полиции расправил плечи. — Поскольку у меня нет оснований щадить чувства мистера Персиммонса… честное слово, нет, — пояснил он Кеннету, уже отвернувшемуся от окна, — я бы хотел посмотреть, что за потир стоит у него на полке. Вот и все.
— Понимаю! — одобрил просиявший начальник полиции. — Герцог, вы с нами? Мистер?.. — он нерешительно посмотрел на Кеннета. Герцог тоже на него посмотрел, и Морнинггон ответил именно ему:
— Наверное, мне надо бы пойти. Не хочу вас задерживать, герцог, но думаю, это ненадолго.
— Прекрасно, — кивнул герцог. — Я могу подбросить вас до ворот, подожду, а прямо оттуда поедем ко мне.
В машине архидиакон и начальник полиции говорили о погоде. В другой машине Морнингтон объяснял герцогу ситуацию.
— А сами вы что думаете? — выслушав, спросил герцог.
Морнингтон скривился.
— Certum quia imposibile, — сказал он. — Если уж выбирать чью-то сторону, я бы выбрал архидиакона. Особенно после вчерашнего, — добавил он, не сумев скрыть обиды. — Хотя, честно признаться, вся эта история — бред какой-то. Версия Персиммонса вполне убедительна — но не убеждает. Судите сами: сначала были и абзац в рукописи, и Чаша в церкви, а теперь нет ни того, ни другого.
— Если понадобится моя помощь, чтобы досадить шефу полиции, дайте мне знать, — серьезно произнес герцог. — Однажды он назвал поэзию «непрактичной штукой».
У ворот Калли обе машины остановились.
— Вы зайдете с нами? — спросил начальник полиции У герцога.
— Нет, — ответил тот, — меня это дело не касается.
Управьтесь там побыстрее с вашими дознаниями, опознаниями и прочими делами.
Проводив взглядом небольшую процессию, герцог достал блокнот и углубился в работу над новой пьесой в греческом стиле о Мировой войне и гибели Германской империи. Он специально выбрал классическую форму, намереваясь выразить все как можно сильнее, изобразив при этом и великое, и малое. Сцена будет представлять ближние немецкие тылы во Франции весной 1918 года; хор — француженки с оккупированных земель, а бог из машины