Возлюбленная из Страны Снов

собой карты.
Вместо ответа он зевнул.
— Не хочется играть. Сон одолевает. Мне и здесь отлично. Но вы лучше закройте дверь. Здесь адский сквозняк.
Вы назовете меня трусом и скажете, что такому человеку не следует браться за подобные затеи. Может быть, вы и правы. Как бы то ни было, я с удовольствием затворил дверь и вернулся к своему креслу у огня.
Вскоре пульс мой стал биться ровнее, и я устыдился своего малодушия. В это время раздались шаги Эджворта. Дверь отворилась; он стоял на пороге с графином в руках.
— Выпейте-ка рюмочку — вам это будет очень и очень полезно, дружище. У вас взвинчены нервы и разыгралось воображение.
— А стуки в окно? Это тоже воображение?
— Стуки! Стуки! Черт бы их побрал! Пейте-ка лучше.
И он налил мне коньяку; но руки его дрожали, и часть пролилась на пол.
Я охотно выпил живительную влагу.
— Еще? — спросил он, снова поднимая графин. Я покачал толовой и попросил его остаться здесь. Но он отказался наотрез.
— Дело в том, Деннисон, что и мне тоже жутко. Я вам откровенно сознаюсь. Мне страшно — в первый раз в жизни. И потому именно, вы понимаете, мне невозможно не вернуться в ту комнату. Поймите, Деннисон, постыдно не бояться, а бежать от того, чего боишься. Джек Эджворт не из тех, кто бежит от опасности.
Он повернулся на каблуках, прошел в гобеленовую комнату и с шумом захлопнул за собой дверь.
Я слышал, как скрипело под ним кресло, когда он усаживался у камина. Он провел грань между нами с беспощадной отчетливостью: нам обоим было страшно, но трусом оказался один я. И его признание, что и он также боится, не придало мне мужества. Наоборот, теперь я уже знал наверное, что никакие силы не заставят меня вернуться в гобеленовую комнату до наступления утра.
Жар камина в выпитый коньяк возымели свое действие: я согрелся и задремал, прислонясь головой к высокой спинке кресла. Сколько я проспал, не знаю — может быть, несколько часов, так как огонь в камине догорел, и комната остыла. Проснулся я нежданно и вскочил, сам не зная, что меня спугнуло. Сердце мое колотилось, как безумное, я напрягал слух в трепетном ожидании — я сам не знал, чего.
И то, чего я ждал, случилось — сквозь стену гобеленовой комнаты я услыхал испуганный, задыхающийся голос Эджворта, зовущий меня:
— Деннисон! Деннисон!
Я кинулся на зов — и оцепенел на месте.
За дверью послышался стук падения тяжелого тела. Я слышал протяжный стон, хрип — потом — и это было самое ужасное — негромкий, злорадный смех.
Как околдованный, я стоял, не двигаясь, впившись безумным взглядом в запертую дверь, словно в чаянии, что вот сейчас передо мной появится то, ужасное… Но в соседней комнате все было тихо. Постепенно я сбросил с себя оцепенение, приподнял щеколду и толкнул дверь. Она не поддавалась. Что-то загораживало ее с той стороны.
Мне вспомнился рассказ сэра Джемса: «Горничная кинулась ей на помощь, но не в состоянии была отворить дверь… Может быть, ей мешало тело ее госпожи, лежавшее поперек двери».
Рука моя сама собой опустилась. Я отошел от двери, проклиная свое и Эджворта безумие. И надо же нам было выдумать такую нелепую затею!
Я взглянул и чуть не вскрикнул от испуга. Что-то выползало из-под двери — что-то черное, узкое, как лезвие столового ножа. Я смотрел, не понимая, приковавшись к нему взглядом. Темная струйка, извиваясь, поползла дальше, образовала лужицу в углублении пола… И вдруг я понял — это была жидкость, не черная, а красная, темно-красная. Это была кровь.
«Вот так, — мелькнуло у меня в уме, — вот точно так же, может быть, восемьдесят лет назад, кровь убитой женщины бежала струйкой из-под двери, которую не могла отворить горничная, как не могу теперь отворить я».
Призрак убийцы снова свершил свое страшное дело над призраком жертвы. Но была ли жертва на этот раз тоже призраком?
Мой страх за Эджворта победил, наконец, мою трусость. Взяв лампу, я вошел в коридор и с другой стороны вернулся в гобеленовую комнату. Перед дверью я остановился в нерешительности. И постучал:
— Эджворт! Эджворт!
Ответа не было — ни звука. Боясь, как бы мужество снова не покинуло меня, я схватился за ручку, и дверь распахнулась.
С порога, высоко держа в руке лампу, я видел ясно беспорядок в комнате. Стол у камина был опрокинут; свечи погасли. Карты и свечи валялись на полу, а перед дверью в стене, упираясь в нее ногами, лежал Эджворт. Руки его были раскинуты, голова скатилась набок.
Одного взгляда на его мертвенно-бледное лицо было достаточно для меня, чтобы убедиться, что он мертв. Он лежал в луже крови, но лужа эта была недвижна: очевидно, кровь перестала течь из раны.
Все это я заметил с одного взгляда. Но войти не решился и с криком