В антологию вошли раритетные произведения западных писателей второй половины XIX — первых десятилетий XX века. Среди авторов читатель найдет как громкие и знаменитые, так и малоизвестные имена.
Авторы: Твен Марк, Несбит Эдит, Рафаэль Сабатини, Конан Дойл Артур Игнатиус, Артур Шницлер, Ренар Морис, Буте Фредерик, Фоменко Михаил, Глин Элинор, Ваттерле Е., Бриссет Нелли, Фальк Анри, дАст Р., Гильд И., Контамин-Латур Патрис, Гуд Том, Габеленц Георг фон дер
с минуту.
— Ах, не знаю почему, но у тебя всегда были странности. Все говорят… — и он запнулся.
— Кто эти «все» и что они говорят?
— Разные люди. Все считали тебя… ну, немного эксцентричным.
Я ничего не ответил и начал свой набросок.
— Ты… ты не обиделся на то, что я сказал? — спросил Макс немного спустя.
— Ничуть. Я, вероятно, действительно немного эксцентричен.
— Твой дядя…
— О, этот был совершенно сумасшедшим, — ответил я откровенно. — Конечно, ради чести семьи его всегда считали здравым и он считался нормальным, когда сделал самую идиотскую вещь во всей жизни, я подразумеваю его завещание. Но были моменты, особенно при конце его жизни, когда он совершенно терял рассудок. В нашей семье есть наследственное предрасположение к безумию.
— Как это должно быть неприятно для тебя, — пробормотал Макс задумчиво.
Я засмеялся.
— Я об этом никогда не задумываюсь, это кажется совершенно естественным. Фон Таксели отличаются или своим выдающимся умом, или своим безумием, или — ведь ты слышал об Альмериусе-алхимике?
— Он продал себя черту?
Странный звук, напоминающий раскат отдаленного грома, заставил меня остановиться, прежде чем ответить.
— Да. Кажется, где-то гремит гром?
— Разве? Я его не слышал. Да и небо совершенно ясно. Альмерий исчез, не правда ли?
— Да, и я только что открыл…
Тот же странный звук снова прервал меня.
— Что ты открыл? Почему ты не продолжаешь?
— Мне показалось, что я что-то слышал. Я только что открыл потерянную…
В эту минуту раздался страшный треск, совершенно заглушивший мой голос.
— Дело становится серьезным, — заметил я, когда снова мог заставить расслышать свой голос. — Начинается гроза. Нам лучше скорее вернуться в замок.
Макс смотрел на меня каким-то недоумевающим взглядом.
— Что с тобой сегодня, Эбергарт? Нет никакого грома, никакой бури. Что ты слышал?
Теперь настала моя очередь удивиться.
— Ты хочешь сказать, что ничего не слышал?
— Ровно ничего.
Я снова смолк и взглянул на свою работу. Мне стало ясно, что лучше не упоминать ни об Альмериусе, ни о моем открытии.
Макс лежал на траве, смотря на переплетшиеся над его головой ветви. Немного спустя он встал, подошел и заглянул через мое плечо.
— Тебе это нравится?
С минуту он промолчал. Я поднял глаза и заметил, что он уставился на меня с каким-то ужасом.
— Боги небесные! — воскликнул он каким-то странным голосом. — И ты также нарисовал ее?
Я быстро повернулся к моему наброску. Быть может, я не особенно внимательно исполнял его, быть может, я был занят мыслями о странном шуме, прервавшем мое сообщение об Альмериусе, но все же налицо оставался факт, что я нарисовал не замок Таксель, но женское лицо, смотревшее боком с бумаги.
— Это очень странно! — сказал я как-то бессмысленно.
Макс прорычал возмущенным тоном:
— Странно! Это более чем странно! Это то же лицо, которое я нарисовал вчера.
Я стал пристальнее рассматривать набросок и убедился, что слова его были правдивы — это было то же самое лицо. Я отложил кисти и встал с места.
— Пойдем домой, — заметил я. — Ты прав, Макс, это более чем странно.
В течение приблизительно недели в Такселе не произошло ничего важного. Мы больше не рисовали, и я мало думал о таинственных результатах задуманного мной наброска замка; но не следует предполагать, что я забыл о нем, или об открытии потерянных рукописей, или об участи Альмериуса-алхимика. Мне очень хотелось, хотя вместе с тем я и наполовину боялся, проверить истину его истории о мраморном сердце, но исследование подземных сводов представляло массу затруднений. Начать с того, что я был удержан таким странным образом от сообщения Максу этой истории. Возможно, что меня сочтут суеверным, но после того случая под дубом мне никогда и не снилось попытаться на вторичное объяснение с ним; одному же привести мой замысел в исполнение было крайне трудно, принимая во внимание странное исчезновение Альмериуса, потому что я не имел ни малейшего намерения следовать по его стопам.
Однако мысль об экспедиции в поисках мраморного сердца имела для меня необыкновенное очарование; она не давала мне уснуть по ночам и поглощала мое внимание в течение дня. Макс тоже казался необычайно рассеянным и молчаливым, и на лице его, всегда отличавшемся беззаботным, добродушным видом, появилось странно растерянное выражение. Я очень удивился этому необычному для него настроению, но я мало заботился об его причине.
Итак, однажды ночью, сделав все приготовления, какие только я мог сделать, не возбуждая
