Возлюбленная из Страны Снов

то вспыхивал, то гас у меня в глазах, и я упал на пол без чувств.
Я, вероятно, пролежал в бесчувственном состоянии несколько часов, потому что, когда открыл глаза, в комнате сияло электричество. Под мою голову была положена подушка, одеяло прикрывало меня, и у ног моих, опершись о мольберт, стояла Сафирия. Я увидел с некоторым удивлением, что она переменила платье. Роскошные одежды исчезли, и она была одета в платье из странной серебряной парчи и с низко вырезанным воротом, все украшенное жемчугом и потемневшими серебряными шнурами. Ее блестящие волосы все были подобраны вверх и скреплены нитями жемчуга, и жемчуг также украшал маленькие туфельки, выглядывавшие из-под древнего фасона юбки. Если она казалась прекрасной в подземелье, то во сколько раз прекрасней была она теперь, с румянцем на склоненном лице и блеском ожидания в направленных на меня глазах.
— Вам лучше? — спросила она наконец.
Ее выговор был странен и необычен, но голос звучен и манеры приятны.
— Да, — ответил я слабо.
— Я думала, что вы умерли, — заметила она серьезно. — Вы так долго лежали без всякого движения. Я сильно испугалась.
— Сюда входил кто-нибудь? — спросил я с волнением.
— Молодой человек постучал в двери, я отворила их, а он убежал. Тогда я пошла за ним и встретила женщину и… и она тоже убежала. Затем я нашла большую комнату, с… с какими-то висящими ящиками и вот этим. — Она посмотрела на свое платье. — Там их было так много и такие красивые. Мне они понравились гораздо больше вашего, — добавила она, рассматривая меня критикующим взглядом, — этот черный цвет так мрачен. Почему вы не носите лат, как мой отец? И почему вы так странно говорите? Вы говорите совсем не так, как все другие. Вы… вы совсем не похожи на тех людей, которых я знаю.
Она остановилась, рассматривая меня, как рассматривают какое-нибудь новое невиданное насекомое.
— Но вы мне нравитесь, — добавила она, очевидно, стараясь пощадить мои чувства. — Вы положительно красивы. Я любуюсь вашими глазами. Они очень похожи на мои. — Тут она премило покраснела. — Я не хочу этим сказать, что мои так уж хороши, — поторопилась она объяснить, затем остановилась в некотором смущении, по-видимому, опасаясь, не сказала ли она слишком много или слитком мало.
— Как вас зовут? — спросила она внезапно.
— Эбергарт Альмериус фон Таксель.
Ее глаза приняли изумленное выражение.
— Эбергарт фон Таксель? Но ведь существует только один — и это мой отец!
— Однако это мое имя.
— Но это имя моего отца, — повторила она нетерпеливо, — моего отца — принца Такселя.
Я поднялся с пола и стал лицом к лицу с ней.
— Я принц фон Таксель, — сказал я.
Ее нежные брови сдвинулись, и уголки глаз задрожали. Она имела такой детский и жалобный вид, хотя ей и было больше тысячи лет.
— Я ничего не понимаю, — прошептала она.
Я не знал, как мне разъяснить ей.
— И не старайтесь, — сказал я успокоительно, — вы также были больны, принцесса.
— Да, — согласилась она каким-то сонным голосом. Затем протянула мне маленькую булавку с драгоценными каменьями. — Не уколете ли… не уколете ли вы меня вот этим? — попросила она.
Я смотрел на нее в недоумении.
— Чтобы разбудить меня, — объяснила она.
Я засмеялся, хотя она казалась очень серьезной, и уколол руку, которую она мне протянула, стараясь не сделать ей больно. Лицо ее стало еще более жалобным, чем раньше.
— Я, действительно, не сплю, — сказала она, — и, однако, вы говорите, что вы принц фон Таксель и что ваше имя Эбергарт. Я не помню, кто вы. Вы должны простить мне, вы ведь знаете, что я была больна.
— Вы не должны об этом думать; вы никогда раньше не видели меня.
— Но где я?
— В Хильтонском замке.
Она топнула по полу своей маленькой ножкой.
— Но это неправда. И вы мне совсем не нравитесь — вы говорите неправду. Разве я не знаю своего собственного дома? Это не Хильтонский замок: когда у нас было вот это? — и она указала на мой мольберт. — Или это большое окно или этот волшебный свет, который начинает сверкать, когда: дотронешься до стены? И вы не Эбергарт фон Таксель и не принц; вы, вероятно, какой-нибудь разбойник, похитивший меня. Не подходите ни на шаг ближе или я закричу!
И, хотя я даже отодвинулся на несколько шагов, она все же закричала.
Я убеждал ее в своей невиновности во всем, в чем она меня обвиняла, и постепенно ее крики прекратились.
— Вы совершенно уверены, что не причините мне никакого вреда? — спросила она все еще с сомнением на лице. — Я не вижу вокруг ни кинжалов, ни каких-либо орудий пытки, но вы все же можете… мой отец всегда сам поджаривает своих пленников. Мне никогда не нравилась эта мысль, —