Возлюбленная из Страны Снов

— Нет, — ответил он. — А ты спал?
— Да.
И мы снова лежали, не засыпая.
Но вдруг я вскочил: снаружи, в окно моего брата, послышался один удар, затем еще и еще — три резких, решительных удара, как будто пальцем, худым, жестким, голым пальцем.
— Ты спишь, Олаф?
Мой брат ответил только, как раньше:
— Нет, а ты теперь спал?
Он тоже не говорил об ударах, о трех ударах. Слышал ли он их?
Олаф их слышал, стучали в его окно.
На следующее утро он сказал старой деве, которая носила его на руках, когда он был маленьким:
— Мария, сегодня ночью мама звала меня…
И с этого дня он захворал, он, такой молчаливый, с испуганными глазами — такой далекий, как-то странно далекий от нас остальных, как будто он ходил среди нас и все-таки был не среди нас, а далеко-далеко, — где-то там.
А через шесть месяцев мы проводили его туда, — на кладбище, туда, в землю, положили в гроб, рядом с мамой, которая звала его.
Я знал моего друга-немца с его раннего детства. Я следил также за страстью, которая однажды им овладела, с самого первого мгновения.
К сожалению, я знал также и женщину, которую он любил, — и я знал лучше, чем кто-либо другой, знал слишком хорошо, что она не была достойна его дум…
И все-таки я молчал. Я не говорил ему ничего. Я молчал — из заботы о нем, из заботы о ней, — что я знаю? Может быть, это было только из заботы о себе самом.
Но в тот день, когда мой друг все узнал, он пошел и застрелился.
Когда я услышал о его смерти, у меня было такое чувство, словно я убил его и (это было ужаснее всего) мне пришлось узнать, что он действительно ушел от нас с гневом против меня в своем сердце.
Ибо перед смертью он написал мне письмо. В нем было сказано:
«Я ухожу, потому что двое мне изменили, — говорилось в нем, — она и ты. Но ты вспомнишь меня!»
«Ты вспомнишь меня!»
Он был прав. Его жизнь и его смерть долго не покидали моих мыслей.
И я спал совершенно спокойно, без сновидений, очень спокойно.
Но вдруг я проснулся и почувствовал, что кто-то отворил дверь и вошел в комнату.
Я повернул голову и сказал совершенно беззаботно:
— Это вы, Андрей?
Андреем звали слугу, и я думал, что это был он. Но у двери я никого не увидел, и никто мне не ответил.
И вдруг — видит Бог, одной секундой раньше я даже и не думал сделать этого — я повернулся в постели, поднял голову, и вон там, в кресле, в котором я обыкновенно сидел и читал; там, в углу, прямо против меня, — сидел он, он, мой друг, который застрелился, он, о котором я не думал в течение многих недель, сидел живой.
И я сказал громко, в пространство, по направлению к нему:
— Это вы, Арнольд, — что вам нужно?
Мне совсем не было страшно. Я видел только, что он сидел здесь, и я спросил.
Я продолжал смотреть на него, не чувствуя ничего похожего на страх, пока он не исчез.
— Как вы себя чувствуете? — спросила меня моя хозяйка утром, когда я пил свой чай, — я так беспокоилась за вас. Я сидела вчера вечером и ждала, пока уйдут последние гости; я сидела в маленькой столовой и читала. Но вдруг мне, не знаю почему, стало как-то не по себе, я положила книгу и подумала:
«Перейду-ка лучше в зал к гостям. Тогда они, может быть, уйдут, и мне можно будет пойти спать…»
Вдруг в доме раздался шум, ветер пронесся по всему дому, все двери открылись.
А собачонка, — как это было неприятно! — выскочила из своей корзины и завыла… Она стояла и выла передо мной, словно в доме был покойник…
(«Покойник в доме», — повторил я самому себе, и корни моих волос вонзились в кожу, словно ледяные иглы.)
Тут я сказала себе:
«Бог знает, может быть, жилец заболел…»
Я поднялась по лестнице, — у меня дрожали колени, да, дрожали, — и я стала прислушиваться у вашей двери. Но у вас все было тихо, я снова сошла вниз, и мне стало весело…
И я видел его во второй раз.
Я хочу сказать: его образ.
Это было в Париже.
Я вернулся домой с большого бала.
Один знакомый отвез меня домой в своем экипаже. Мы были очень веселы и говорили о самых невинных вещах на белом свете. Надо добавить, что мы ничего не пили.
Мой знакомый вышел из своего экипажа, и мы еще немного поболтали, стоя перед моим домом, на тротуаре.
Наконец, я позвонил швейцару, входная дверь открылась. Я вошел в свою гостиную, сбросил свое пальто и все еще думал о нем, о моем знакомом, и о его лошадях, — тут я повернулся — и вон там, в углу, в кресле, лицом прямо ко мне, сидел он, — он, мой друг-немец, мой умерший друг, тот, который застрелился…
В своем мундире, устремив глаза на меня… прямо в мое лицо.
И без страха, без удивления, — словно его образ был чем-то, чего я ожидал, — я сказал:
— Это вы, Арнольд?