Возвращение призраков

картины, вызывающие позывы рвоты в животе и конвульсии тела. Он встал на ноги, дневник соскользнул на пол придела и остался лежать среди разбросанных бумаг.
Ирландец не выкрикнул, а вслух прошептал свое возмущение, но свистящий шепот эхом разнесся под сводами придела. Чуть погодя Фелан покинул это место со всем его нечестивым содержимым.

Он стоял перед скромным алтарем; его потрясение, его гнев, его изнеможение, его отчаяние — все сговорилось, чтобы отнять у него решимость. Закончилась ли болезнь на Себастьяне, был ли он последним выродком среди Локвудов? Или грядет новое зло?
Сначала звук еле слышался, просто шорох камня по камню, и Фелан наклонил голову, не понимая, откуда он исходит.
В церкви совсем потемнело — неужели он так долго просидел здесь? — но никто сюда не входил, он бы непременно услышал. Ирландец взглянул на часы и поморгал, чтобы рассмотреть, который час. Это не помогло; он слишком долго вглядывался в едва различимые каракули, и взгляд затуманился от утомления. Он протянул руку к спинке передней скамьи, чтобы помочь себе встать, и когда пальцы ухватились за край, Фелану показалось, что тени вокруг вдруг стали непроницаемо черными. Так не могло быть. Ночь наступает постепенно — по крайней мере в этих широтах, — и тени должны подчиняться этому закону. Наверное, виной тому были утомленные старые глаза, слишком долго читавшие при скудном освещении и щурившиеся на неразборчивые каракули. Дело в этом. Но почему так холодно? Не просто прохладно, как обычно в каменных домах, несмотря на высокую температуру снаружи, а прямо-таки могильный холод, от которого мерзнут внутренности и коченеет спина.
Впрочем, в этом нет ничего нового, не так ли? Кое-где здесь он уже ощущал этот холод. В местах, где водятся призраки. В комнатах и домах, нуждающихся в изгнании нечистой силы.
И снова звук камня по камню. На этот раз громче. И дольше.
О, Спаситель! Фелан понял, откуда исходит звук.
Его спина окоченела, по ней пробежала дрожь к шее, волосы встали дыбом. «Ну, разве это не в лучших традициях? — спросил он сам себя. — Разве мышцы должны расслабляться в таких случаях? Кажется, они достаточно тверды, так что слава Богу, не замараю белье».
Он попытался улыбнуться, чтобы ободрить себя, и его губы растянулись в жалком подобии улыбки. Однако и оно сменилось гримасой, когда снова раздался звук камня по камню, словно каменная плита сдвигалась со своего основания.
— О, Спаситель… — теперь уже не про себя, а вслух прошептал мольбу ирландец.
Он уставился на открытый вход в маленький придел, где лежали останки сэра Гарета Локвуда.
О нет, это невозможно! Такое случается лишь в рассказах Эдгара Аллана По. Весь многолетний опыт аномальных и парапсихических исследований утверждал, что мертвецы — особенно куски высохшей кожи и костей — никогда не пытаются по собственной воле покинуть места своего упокоения. Может вернуться дух, но сами мертвецы никогда не встают и не ходят, не сдвигают огромные камни.
Звук прекратился.
И Фелан начал подниматься на ноги.
Это только кажется. Он сам запугал себя до безумия, читая эти проклятые дневники. Эти звуки лишь у него в воображении, как и темнота в церкви. Он позволил безумным писаниям повлиять на собственный ум.
А что теперь? Шарканье ног по полу? Возьми себя в руки, старый ты дурак!
По-прежнему глядя на вход в придел, Фелан чуть нагнулся за своей тростью. И начал пробираться вдоль скамьи к центральному нефу.
Конечно, померещилось, но какой смысл оставаться тут? Ночью здесь нечего делать. Это вовсе не оправдание, ему действительно нужно кое с кем повидаться.
Фелан не отрывал глаз от темноты — кромешной черноты — за входом в придел.
«Если простите мою невежливость, я, пожалуй, пойду», — повторял он про себя, будто, переведя все в беззаботное подшучивание, мог сделать явление нереальным.
Его снова охватила тошнота, на этот раз вызванная страхом, а не отвращением. Уже у самого конца скамьи он согнулся и, чтобы не упасть, схватился за спинку переднего сиденья и стоял так, согнувшись и давясь блевотиной, не желая осквернять храм Божий. Чтобы подтвердить, что это в самом деле храм Божий, Фелан осенил себя крестным знамением.
— …Отца и Сына и Святого Духа, — бормотал он.
Дурнота приковала его к месту.
— Я сам все это придумал, — прошептал он. — Всему виной мой страх.
Тело там мертво, действительно мертво, и ничто на свете не может вернуть его к жизни.
— Действительно мертво, — повторил ирландец, на этот раз шепотом.
Он открыл свое сознание всем безумиям и зверствам этого дня, и вот