Возвращение призраков

даже самоуверенными шагами доктор спустился по лестнице. Да, хорошо ощущать злость — она подавляет другие эмоции, в частности, страх. Он не превратится в лопочущую развалину, как малодушный Локвуд, который забился к себе в спальню и сидит там, вцепившись в одеяло, как старая дева, вообразившая в дверях насильника. Сумасшествие Эдмунда случилось не внезапно, процесс начался давно. Возможно, столетия назад.
Начиная с первого слитского Локвуда?
Да. И последующих Локвудов. Эдмунд продолжил долгую цепь психопатов.
Как мертвый доктор продолжил цепь предшественников?
Да, да, это передается по наследству, если хочешь — если ты настаиваешь. Возможно, само рождение в Слите означает кабалу.
Значит, ты не виноват.
И снова Степли поколебался. Он стоял в темноте лестницы, и его решимость убывала. Если бы было так просто отринуть вину, обвинить своего отца, а до того его отца! К сожалению, это означало бы отрицать свободу воли.
Ах, да, свобода воли. Этого достаточно, чтобы противостоять импульсам собственного безумия?
Но я не безумен!
Однако ты слышишь голоса из пустой комнаты.
Не пустой.
Пустой.
Еще три шага привели его к подножию лестницы. Напротив была закрытая дверь приемной.
Там не может быть пусто.
Пусто.
Прислушайся к ним, прислушайся к этим голосам.
Внутренний голос, звучащий только в голове, помолчал, потом послышался снова:
Что ты собираешься делать?
Прогнать их.
Если они есть…
Я слышу их.
А если там пусто, ты признаешь свое безумие?
Но там не пусто! Смотри, я покажу тебе…
Доктор шагнул вперед и распахнул дверь.
Не последовало ни торжества, ни злорадства от сознания того, что он оказался прав. Степли попятился назад и упал на лестницу, по которой спустился.
Теперь, когда дверь была открыта, внутренний голос превратился в бормотание, в адскую какофонию стонов и воплей, причитаний и мольб, ярости и упреков. Степли поднял руки, чтобы отгородиться от этих ужасов, собравшихся в тесной приемной, но их образы уже проникли в его ум, их было не стереть. И он по-прежнему видел их…
…кричащая, женщина протягивает к нему окровавленный зародыш своего ребенка, пуповина которого все еще обвивается вокруг крохотного горлышка, его рождение убило обоих; собравшиеся вместе старики — их слишком много, чтобы сосчитать, — изможденные и дряхлые даже в призрачных оболочках, поносящие его за свою жалкую смерть по его халатности, из-за его презрения, пренебрежения; ребенок с призрачными слезами, блестящими на призрачном лице, упрекает его в неверном диагнозе, который привел к смерти, — грипп вместо бронхиальной пневмонии; жертва СПИДа, которой Степли прописал всего лишь поверхностное лечение, — огромные призрачные глаза этой жертвы смотрят на доктора из кутерьмы непостоянных призраков и посылают проклятья; девушка, показывающая свою иссеченную плоскую грудь, изуродованную раком и запоздалым оперативным вмешательством, поблекшим смерть, которой вполне можно было бы избежать, если бы доктор обратил внимание на первые признаки злокачественной опухоли…
…монстр в углу — это новорожденный, которого доктор счел слишком страшным, чтобы оставить жить, и который теперь вырос в альтернативном мире фантомов…
…и были другие, призрачные лица, которые он с трудом вспоминал, несчастные, ставшие жертвой его небрежности и неправильного лечения, побочные жертвы его злоупотреблений алкоголем и наркотиками…
…другие, большинство из которых он определенно не знал, еле видимые в толпе тени прошлого, умершие еще до его появления….
…и еще другие, более отчетливые, чем предыдущие, некоторых он даже узнал, поскольку их использовали в ритуалах…
…и среди них стоящий в дверях маленький Тимми Норрис, всего семи лет отроду, его фигура видна отчетливее всех, он почти реален, почти осязаем…
Услышав тихое пение убитого мальчика, доктор Степли медленно опустил руки. Каким-то образом слова, как бы тихи они ни были, слышались сквозь шум позади. Тимми пел гимн, и Степли узнал его, этот гимн он слышал во сне, в ночных кошмарах…
Доктор начал понимать.
— Н-е-е-е-т! — закричал он.
Не отрывая глаз от мальчика в открытых дверях, он съехал по лестнице и только у самых дверей выпрямился, но его спина по-прежнему скользила по стене; он мотал головой, пытаясь отогнать обретающее реальность видение.
Крики, бормотание, стенания из приемной продолжались, но, несмотря на это, ясно слышалось тихое пение