Возвращение призраков

и в его криках была такая же призрачная пустота — они доносились откуда-то издалека.
Обхватив себя худыми ручками, Саймон поднялся из воды, его мокрое бледное тело тряслось.
Эллен успела различить, как смутный силуэт мужа в адском пламени метнулся к окошку ванной комнаты, и бросилась подтолкнуть, но ее руки даже не обожгло — они словно погрузились в глубокий холод. Джордж прошел сквозь стекло, его тело согнулось, чтобы вписаться в маленькую раму. Он исчез в ночи, и когда Эллен выглянула, то ничего внизу не увидела. Дорожка была мокрой от дождя, вдоль нее таяли остатки тумана, но Джорджа, горящего или нет, не было и следа.
А когда Эллен обернулась, то увидела, что Саймон тоже исчез. Но это ее не встревожило. Она чувствовала — и чувство было слишком сильным, чтобы обманывать, — что душа ее сына наконец обрела покой.
Джордж вернулся к себе в ад.

Дождь и ветер продолжались и разогнали туман, лишь его отдельные нити и клочки блуждали по лужайке вокруг пруда, вились вокруг позорного столба, откуда больше не текла кровь. Незадолго до того буря унесла последние остатки тумана, с ним и зловонный запах, а дождь смыл кровавые пятна с травы и следы шедшего к дороге ручейка.

Дождь привел в чувство Розмари Джинти. Его тяжелые капли упали на ее скорчившееся тело, причинив новые мучения.
Она попыталась встать, но не смогла; что-то сломалось внутри и причиняло боль, чудовищную боль. И что-то случилось с ногами: она не могла ими двигать, они не сгибались. А голова… о, как болела голова!
Розмари некоторое время пролежала так, потом ей удалось перевернуться на живот, поскольку противный дождь заливал глаза. Когда улицу осветила молния, Розмари заметила что-то странное, торчащее из «Черного Кабана» за дорогой. Это напоминало пикап или грузовик. Кто бы мог сделать такую глупость? И где Том? Почему бы ему не выйти помочь ей? Ну, она найдет для него пару ласковых слов, когда вернется!
Розмари поползла к гостинице, кляня Тома и досадуя на дождь, который явно собирался испортить ей прическу.

Крик открыл глаза и тут же пожалел об этом: лучше было бы ничего не видеть, это было слишком больно. Он дал голове повернуться и снова пожалел: лежащая рядом фигура с расквашенным лицом и толстым брюхом, с руками, утыканными блестящими осколками, представляла собой неприятное зрелище.
Но по крайней мере голоса успокоили его. Это было непонятно: бар казался пустым — если не считать долбаного пикапа, въехавшего через входную дверь, — и все же некоторое время слышалось какое-то бормотание. И хрен с ним. И с Ленни тоже, это он во всем виноват.
Крик закрыл глаза и уснул. Это был сон, от которого не просыпаются.

Лед в пруду потрескался и растаял под дождем, и некоторое время темная вода в нем двигалась и кружилась. В конце концов поверхность успокоилась, и спокойствие нарушал только дождь. Впрочем, время от времени снизу вдруг поднимались пузыри, но вскоре и это прекратилось.

Мэдди подошла к двери, но Гаффер остался на месте. Собака съежилась за спинкой кресла в гостиной, и в ее выпученных, испуганных глазах показались белки. Глубоко из горла вырвалось скуление.
Шаги по дорожке снаружи смолкли. Мэдди знала, что он ждет там — ждет, когда она откроет дверь.
— Все в порядке, Джек, я здесь, — крикнула она, хватаясь за засов. Джек всегда настаивал, чтобы в его отсутствие она запиралась и задвигала засов — мало ли кто может постучаться в нынешние дни, всегда говорил он.
На секунду-две ее пальцы задержались на холодной железной задвижке. Из груди вырвался тихий всхлип. «Я знаю, это ты, Джек, — проговорила она про себя. — Я знаю, ты вернулся ко мне. Все в порядке, правда? Так и должно быть?» Она слышала, как по каменистой дорожке стучит дождь.
Мэдди отодвинула засов и отперла замок. И распахнула дверь.
Полыхнула молния, на время ослепив ее. Донесся рокот отдаленного грома, она «несколько раз моргнула и увидела, что дорожка пуста.
В ту ночь Мэдди долго стояла в дверях, налетавший дождь промочил ее одежду, ветер шевелил растрепавшиеся седые волосы. Она смотрела на дорожку. И прислушивалась к шагам.
Но ее муж не вернулся.

От земли стал подниматься пар, солнце палило сильно, неумолимо даже ранним утром, и разбитая, заросшая травой дорога утратила свою твердость, поверхность стала скользкой, во впадинах образовались лужи. Одежда на Эше отсырела, рубашка на спине промокла.
Он шел все еще оглушенный, больше не оглядываясь