Возвращение призраков

В нем что-то шевелится, маленькая ручка ложится на край гроба. Девочка садится и смотрит на него, ее зловещая улыбка неподвижна, холодные глаза не моргают…
Простыни Эша промокли от пота. Не просыпаясь, он сбрасывает одеяло, открывая грудь ночи.
Он стонет во сне, и слезы сначала размывают, а потом растворяют картину вокруг. Теперь он на широкой водной глади, залитой лунным светом. Поверхность спокойна, — ни ветерка, который смог бы нарушить это умиротворение, — но вскоре слышатся слабые крики, голоса доносятся, кажется, издалека, возможно, с другого края огромного озера. Но откуда-то он знает, что это не так; что крики эти — стоны, вздохи, стенания — гораздо ближе. Он знает, что они исходят из самого озера. Тонкая, прозрачная поверхность воды колышется. Пробегает рябь. Расходятся круги. И из воды поднимается рука, а за ней другая — рядом, от того же тела. Стон переходит в визг, хотя звук остается все еще под водой. Появляется еще одна рука, ее пальцы тянутся вверх, с них стекает влага. Еще рука. Еще. И из поверхности воды вырываются сразу миллионы рук. А с ними вырывается многоголосый крик, и озеро превращается в хаос звуков и движения. Руки поднимаются, за ними показываются головы — глаза выпучены, рты разинуты, — и головы поворачиваются к нему, пытаются позвать его. Но голоса искажены, словно горло прогнило в воде, заполнившей через него легкие. И даже не это самое ужасное…
У него вырвался не то крик, не то жалобный стон.
…Потому что головы, смотрящие на него через залитую лунным светом водную гладь, — маленькие…
Его нога дернулась под простыней.
…И все, хватающие воздух ручки, — крошечные…
Он заметался и застонал.
…И все широко раскрытые, но маленькие глаза хранят ужас своей ранней смерти.
Во сне он издал долгий, протяжный стон:
— Н-н-е-е-ет…
…И дети-утопленники застонали вместе с ним, умоляя о спасении, упрашивая помочь им. Но он знает, что не может, что слишком поздно, что они уже умерли и уже ничто не спасет их. И тогда они умоляют присоединиться к ним в этом водяном склепе…
Веки Эша задрожали. Он почти проснулся. Но сон не отпускает его.
Картина — раскачивающиеся, умоляющие руки, маленькие бледные головки, качающиеся на воде, как призрачные буйки, серебрящаяся поверхность озера — исчезает, и он уже на сжатом поле. Он думает, что один здесь — он чувствует отчаянное одиночество, — но видит маленькую фигурку в белом, стоящую у деревьев в отдалении. На маленькой девочке лишь один белый носок, и Эш зовет ее по имени, но его зов глохнет в собственных ушах, будто он не издал ни звука. «Джульетта!». Она не отвечает, она вроде тех детей в озере. Она бесстрастна, потому что мертва; и это ее месть ему. Он будет видеть ее — он всегда будет видеть ее, — но она никогда не отзывается и не узнает его. Это его наказание и кара его умершей сестры.
Тишину комнаты нарушает его бормотание. Во сне он снова и снова повторяет имя сестры.
Он смотрит и слышит шум вырывающегося пламени, мертвенно-бледное лицо умершей сестры согревается желтым светом. Он ищет источник этого пламени и видит позади горящий стог сена, слышит крики изнутри, крики, переходящие в смех, отдаленный смех, а когда он снова оборачивается в поисках девочки, ее уже нет; на месте, где она была, кружится вихрь сухих листьев, а внутри вихря постепенно что-то вырисовывается. Листья разлетаются, и на месте вихря остается изуродованная огнем фигура мужчины с напоминающей слюнявую гримасу похотливой улыбкой на почерневшем, истлевшем лице. Испускаемые фигурой мысли каким-то, образом проникают в сознание Эша, они грязны и противны…
Эш переворачивается на бок и бьет кулаком по матрацу. Но так и не просыпается, хотя какой-то частицей своего подсознания ожидает продолжения кошмара.
Он бежит от отвратительного зрелища, и на бегу сухой, колючий лист касается его щеки. Эш чувствует, что лист, — а за ним другие, — летит сзади, словно преследуя его. Он пытается прибавить скорость, но шаги — все медленнее, ноги тяжелеют, дыхание затрудняется. Листья вьются вокруг, острыми краями царапают кожу, а он руками смахивает их с лица и бежит дальше, но его движение становится вялым. Он замечает красноту на ладонях и пальцах, краснота лоснится и блестит, и он понимает, что это кровь…
Эш выгнул спину, его зубы оскалились, как в агонии. Сознание, по-прежнему далекое, пытается вырвать его из глубин этого кошмарного сна.
Он пытается сбить лист, прилипший к щеке, как какой-то кровососущий паразит, и тут чувствует, что вещество изменилось: лист стал мягким, и от движения за ним потянулись длинные усики.
Эш отрывает от лица окровавленные куски сырого мяса и бросает на землю,