ВС 4

Владимир Александрович тоже посчитал положительным моментом. Ну как же, мещанина ведь каждый обидеть может. А государь с его присными может дать достаточную защиту от любых посягательств. И пребывал в такой уверенности до моей экскурсии в «белый куб». Вот тогда, и этот камень дал трещину. Дальнейшие события и происшествия с моим участием, за которыми Гдовицкой имел возможность наблюдать сразу с двух точек, как начальник не самой слабой в Москве службы безопасности, и как член клуба эфирников, ту трещину старательно увеличивали, а известие о моей «гибели», как ему казалось, окончательно подорвали доверие Гдовицкого к прежним кумирам.
Смешно, но действительный крах всех идеалов у Владимира Александровича произошёл, когда Фёдор Георгиевич Громов всё же заметил, что с его подчинённым творится какая-то фигня, и вызвал начальника СБ на откровенный разговор, во время которого выяснились причины терзаний Гдовицкого, а чуть позже, после разговора Громова со мной, Владимиру Александровичу был объявлен, как сам факт моего отсутствия в списках безвозвратных потерь, так и действия-бездействия цесаревича, приведшие ситуацию к нынешнему её виду.
Честно говоря, когда дядя Фёдор предупредил меня о своём внезапном желании просветить Гдовицкого в отношении истории с моим исчезновением, я был сильно удивлён и… настроен крайне отрицательно. Но надо отдать должное Громову, он сумел убедить меня в том, что Гдовицкой не побежит с этой информацией к эфирникам. Долго убеждал, правда, но у него получилось. Я поверил. И даже не столько потому, что дядя Фёдор бил себя пяткой в грудь и клятвенно обещал, что всё будет путём, сколько потому, что помнил Владимира Александровича, пусть это и были, по большей части, воспоминания прежнего Кирилла. Но даже с удвоенным недоверием, коего хватало и у Росомахи и Кирилла Громова, я не смог отыскать в памяти ни одного намёка на то, что Гдовицкой хоть раз повёл себя бесчестно. Даже слухов таких среди громовских людей не ходило. Зато свидетельств его честности и какой-то почти болезненной щепетильности в делах, было хоть отбавляй.
В общем, я дал добро на рассказ, а когда посмотрел запись разговора, продолжившегося после нашей с дядей Фёдором беседы, увидел то, чего никак не ожидал. С Гдовицкого в тот момент можно было писать картину-аллегорию «Крушение идеалов». Я бы заподозрил его в мастерской актёрской игре, если бы не тот шторм в эмоциях, что записал качественный фиксатор, установленный в кабинете главы рода Громовых. Да, он не предназначен напрямую для запечатления эмоций, но те тоже оставляют свой след в Эфире, иначе в этом мире не было бы эмпатов, и хороший фиксатор вполне может их засечь. Что и произошло. Эмоции Гдовицкого весьма ощутимо врезали мне по мозгам, я потом ещё несколько часов головной болью мучился, и жрать ничего не мог, словно после серьёзного сотрясения мозга, всё тут же выплёскивал. Это был очень неприятный опыт.
Спустя ещё пару дней, дядя Фёдор вновь связался со мной и сообщил, что его подчинённый просит встречи. Я был удивлён.
— Зачем ему это?
— Хм, не могу быть полностью уверен, но… есть немаленькая вероятность того, что Гдовицкой хочет перед тобой извиниться. — Как-то неопределённо высказался Фёдор Георгиевич.
— А это обязательно делать лично? — Скривился я.
— Кирилл, я тебя прошу, уважь эту просьбу. — Неожиданно усталым тоном произнёс дядя Фёдор. — Ему действительно это очень нужно.
— Да зачем?!
— Он сломается, Кирилл. — Вздохнул Громов. — Гдовицкой всегда был ведомым. Он великолепный специалист, служака, каких мало. Да, не обделён инициативой и умением управлять и направлять. Но для этого ему самому нужен тот, кто будет вести вперёд. Тот, кто укажет направление. Твой… мой отец его разочаровал, как и все именитые скопом. Рюриковичи тоже показали себя… в общем, сам понимаешь. Владимира эта ситуация просто ломает, выжигает, можно сказать.
— А я здесь причём? — Невольно скривившись, проворчал я.
— Мне очень хочется надеяться на то, что если ты его простишь, он сможет справиться с собой. — Медленно произнёс дядя Фёдор.
— А если нет?
— Его прадед когда-то заключил ряд с ниппонским родом Кагеяма, служил им почти сорок лет и только в шестидесятых вернулся с семьёй на родину. Он и правнука воспитал… соответственно. — Развёл руками Громов, и я опешил.
— Да ну… бред. — Протянул я. — Он что, всерьёз решил сделать сеппуку?
— Этот может. — Кивнул дядя Фёдор.
— Ша-антаж! — Я ошеломлённо покачал головой. Громова перекосило, словно он лимон сожрал. Целиком.
— Это не шантаж, Кирилл. Это только моё предположение. — Произнёс он. — Но, я же хорошо знаю Владимира, так что, поверь, у меня есть все основания