Смерть известного художника, интриги наследников, внебрачная дочь, семейные тайны, антикварное оружие… А в результате — ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО! Все переплелось в огромном загородном доме, где собралась родня художника в ожидании — кому же достанутся большие деньги?
Авторы: Андреева Наталья Вячеславовна
вот оно что! Как же сразу не сообразила! Ну, конечно же! Сумочка Маруси, черная сумочка на длинном ремешке… Ее, Майю, приняли за дочку Эдуарда Листова! Сказать правду? Или соврать, что она Маруся? Нет, лучше переждать некоторое время. Что ж она такая нерешительная! Лучше вообще ничего не говорить. Не готова она еще показаться маме на глаза. Что-то случилось с памятью, и все тут. Кое-что она помнит, а кое-что забыла. Голова-то и в самом деле болит.
— … Тебя случайно сбила машина, в которой ехала тетя Нелли. Вернее, за рулем был Миша, наш шофер. Вообще-то он очень хороший человек, ты не думай…
Значит, ее сбила машина, в которой ехала эта Нелли Роберовна. Тем более, не стоит спешить. Мама ни у кого не будет требовать денег, она гордая, а кажется, если кто-то сбил человека, он должен заплатить компенсацию. Чтобы на лечение хватило. Так почему не воспользоваться? Ведь если узнают, что никакая она не Маруся Кирсанова, а Майя Николаева, тут же перестанут платить врачам. И никакой тебе отдельной палаты, никаких дорогих лекарств. А на ноги надо стать как можно скорее. И Майя сказала Насте:
— И в самом деле, что-то у меня с головой. Значит, меня сбила машина?
— Я все-таки врача позову, — тут же решительно поднялась из кресла Настя. И уже идя к дверям, произнесла:
— Надо же! Не помнит, кто такая Нелли Робертовна! Может, это и кстати?
После укола Майя вновь задремала. Уже под утро, очнувшись на несколько минут, заметила, что Настя в палате не одна, что она крепко спит в кресле, укрывшись пледом, а рядом какая-то женщина средних лет. Ничего не делает, стоит, смотрит. Почему же у нее такое лицо? Удивленное? Испуганное? Злое? И что она собирается сделать с ней, с Майей?
Ой, как страшно! Крикнуть что ли, позвать кого-нибудь? Майя зажмурилась крепко-крепко, а когда вновь открыла глаза, женщина исчезла. Может быть ей просто показалось.
За окном уже светло, ведь ночи в июне короткие. Но, должно быть, еще очень рано. Спать, как же хочется спать…
…Настя ушла в десять часов утра, а в Майиной палате появилась пожилая дама в костюме, ярком и слишком оригинальном. Дама красила волосы в серебристо-голубоватый цвет и закручивала их на макушке в тугой пучок. Назвать ее бабушкой или старушкой как-то язык не поворачивался, хотя на вид ей было лет семьдесят, возраст выдавали обильные морщины на лице, дряблая шея и жилистые, иссушенные руки. На пальцах множество колец, некоторые чересчур массивные, белого металла, с тяжелыми, разноцветными камнями. В ушах у дамы, сильно оттягивая дряблые мочки, висели огромные серьги белого же металла с вставками из янтаря.
— Меня зовут Олимпиада Серафимовна, — качнув серьгами, тяжело вздохнула дама и уселась в кресло. — Ну-с, а ты та самая Маруся? М-да… Очень, очень похожа на покойного Эдика. Даже больше, чем мой сын Георгий. Он в меня, в нашу породу.
— А вы ему кто? — не удержалась Майя. — Эдуарду Листову?
— Я? Жена.
— А как же Нелли Робертовна?
— Видишь ли, я первая жена. Но я всегда была не просто жена, как эта курица Нелли, а женщина с положением в определенных кругах. До сих пор подрабатываю художником-декоратором, приглашают, знаешь ли. Чуть что — звонок: «Ах, уважаемая Олимпиада Серафимовна, посоветуйте, как нам быть, ведь у вас такой отменный вкус!» И Олимпиада Серафимовна летит сломя голову, летит, потому что отказать никому не может… В театре мы с Эдиком и познакомились. Он тогда был молодой, подающий надежды художник, да и я в молодости была замечательно хороша. Так-то, детка.
Дама называла Майю «деткой», но ее тон при этом никак нельзя было назвать благожелательным. Напротив, это «детка» звучало пренебрежительно. Мол, откуда ты такая молодая, да ранняя взялась на нашу голову?
— Почему вы пришли, Олимпиада Серафимовна? Ведь вы же мне чужой человек.
— Ну, настолько же чужой, как и Нелли. А у тебя, сказали, с головой что-то?
— Да. Я не все помню из… своего прошлого.
— Ну, прошлое у тебя, положим, небольшое, — усмехнулась Олимпиада Серафимовна. — Прошлое! Девятнадцать лет! А пришла я, поскольку считаю своим долгом сказать, что рада тому, что мы наконец-то познакомились. Некоторое время нам придется побыть вместе, так что давай, детка, привыкать друг к другу.
Дама смотрела на Майю внимательно, словно изучая. Ее все последнее время изучали, как редкое, неизвестное науке насекомое. Врач изучал организм, последствия травмы, приходившие женщины пытались понять Майин характер. А как бы повела себя на ее месте Маруся Кирсанова? И Майя невольно улыбнулась, вспомнив настоящую дочь художника. Ох, и задала бы она им всем жару! Как бы вытянулись у этих женщин лица, услышь они что-нибудь из репертуара Маруси Кирсановой! Что бы они
