Все рассказы и повести Роберта Шекли в одной книге

для их собственной жизни. И честно говоря, они были рады убраться подальше от твари, которая была не совсем человеком.
Карнаж, будучи в полтора раза выше других убийц, возглавил ораву и увлек ее на последний этаж.
Оказавшись на месте, они помедлили, осваиваясь и приходя в себя. Затем увидели табличку «Лаборатория № 1» и бросились к двери. На той значилось: «Посторонним вход воспрещен», и она была заперта.
Карнаж протолкался к ней, подергал ручку и заявил:
— Если дверь заперта, то это значит, что внутри что-то ценное.
С презрительной легкостью он обрушился на нее и сорвал с петель. Потом вошел в лабораторию, сопровождаемый толпой по пятам. И там остановился.
В дальнем конце комнаты на небольшом возвышении стоял доктор Моррисон в длинном белом халате и с двумя сверкающими пробирками в поднятых руках. За его спиной прятался Рамакришна.
— Мое почтение, док, — произнес Карнаж. — Очень милый прием. Что это у вас в руках? Наверное, что-нибудь необычное.
— Весьма необычное, — спокойно ответил Моррисон.
Он поднял одну пробирку повыше. Ее содержимое было ярко-голубым, кобальтового оттенка.
Карнаж осклабился:
— Уж не восхитительное ли там психотропное вещество, о котором я так много слышал?
— Оно самое, — молвил Моррисон. — Это уникальный образчик умственной функции, известной как суперэго. Мы полагаем, что он усиливает другую, которая называется совестью.
— Совесть в посудине! — воскликнул Карнаж, расплывшись в острозубой улыбке. — Я в восторге!
— В случае успеха, — продолжил Моррисон, — это вещество станет самовоспроизводящимся корректором ваших антисоциальных наклонностей.
— То есть мне больше не захочется убивать? — насмешливо уточнил Карнаж.
— Если выразиться лаконично, то да. Оно дарует вам преображение, по которому, я знаю, вы стосковались в сокровеннейших родниках своей души.
Карнаж гадко расхохотался и этим лучше всяких слов показал, как относится к мнению Моррисона.
Доктор бесстрашно заговорил дальше:
— Я уверен, что любое разумное существо томится по искуплению, добру и приличному месту в обществе.
— Знаете, док, — сказал Карнаж, — вы ничем не лучше ослов из Равенкрофта. По-вашему, я тайно мечтаю быть добрым? Дайте-ка сюда эту дрянь!
— Осторожнее! — предупредил Моррисон. — Это великая редкость! Бесценная!
— Да неужели?
Карнаж схватил пробирку и раздавил ее в кулаке. Затем под бешеные рукоплескания убийц приспустил костюм со своей рыжей башки и втер липкое вещество в кудри.
— Мне всегда хотелось иметь хорошие волосы, — признался Карнаж. — Авось хоть это поможет. А что в другой пробирке?
— Ничего интересного, — ответил Моррисон, прикрывая пробирку с ярко-красной жидкостью.
Карнаж выдернул ее из пальцев ученого.
— Говорите, док, и не вздумайте врать. Поверьте, я догадаюсь.
— Мне бы это и в голову не пришло, — сухо произнес Моррисон. — В красном веществе находится основа, из которой мы выделили субстанцию супер-эго.
— Основа? Что вы имеете в виду?
— Для извлечения супер-эго сначала нужно получить вытяжку эго.
Карнаж присмотрелся к пробирке на свет.
— Эго, вы говорите?
— В чистом виде. Но у вас его и так полно. Подозреваю, что даже с избытком.
— Бросьте! — возразил Карнаж. — Эго слишком много не бывает.
— Подождите! — сказал Моррисон. — Препарат еще не испытан на людях!
— Ничего не поделаешь! Так или иначе я не совсем человек. Я проведу для вас испытание, док. И если мне не понравится…
Карнаж подмигнул душегубам, и те зааплодировали, когда он поднял пробирку и выпил содержимое до последней капли.
Наступила тишина. Собравшиеся в лаборатории уставились на Карнажа, пытаясь угадать по странным жестам, что происходит у него в голове.
Рамакришна, следивший за этой сценой, предположил, что конечности не могут выразить всего, что творится в сознании Карнажа. Никакой жест не в состоянии передать внезапного наплыва чувства, которое, должно быть, испытывает Карнаж: чувства самости — абсолютной карнажности!
Самоощущение Карнажа расширилось, как будто взмыл занавес, обнаживший его подлинное «я». То, что Карнаж почитал за данность, предстало во всей ослепительной непосредственности — насколько он драгоценен, какой он особенный, неповторимый, уникальный, незаменимый, невоспроизводимый. Купаясь в ярком внутреннем свете чистого эго, он узрел, до чего прекрасно его тело, как хитроумно оно выточено, сколь изящно оформлено. И увидел это не в сравнении с чужими телами — какое ему дело до чужих? — но сугубо в своем существе,