Кто я такая? И почему я пишу о второй чеченской войне? Я журналистка. Работаю спецкором столичной `Новой газеты`, и это единственная причина, почему я увидела войну, — меня послали ее освещать. Поэтому я езжу в Чечню каждый месяц, начиная с июля 1999 года. Естественно, исходила всю Чечню вдоль и поперек… Люди часто спрашивают одно и то же: `А зачем вы все это пишете?
Авторы: Политковская Анна Степановна
продолжает Лиза о своем.
Первая мысль, пришедшая в голову, когда засверкали эти презрительные пятки: «Ринулся за автоматом,
где-нибудь припрятанным». Уж столько ненависти было во взгляде Исы, в движениях. Даже в упрямом затылке, в том, как сидит на корточках и демонстративно отворачивается. Беда…
Однако вины Исы в том нет. Мир сегодняшних чеченских подростков – это череда непрекращающихся ужасов, постоянное, на протяжении нескольких лет, участие в похоронах родных и близких, умерших неестественной смертью, и это главное мероприятие их взросления. И, конечно, разговоры, которые ежедневно ведут взрослые: о том, кто жив, кого нашли трупом, как «зачистка» прошла, за сколько кого выкупили у федералов…
Иса возвращается, и Лиза переводит. Его, оказывается, интересует, почему Путин объявил минуту молчания по жертвам американской трагедии и ничего никогда не говорит о безвинно погибших чеченцах? Почему столько шума вокруг смытого Ленска и Шойгу дает личное обещание президенту выстроить город заново, а в Чечне все сметено и никто никому никаких обещаний не дает? Почему вся страна всколыхнулась, когда умирали моряки «Курска», но когда в течение нескольких суток на поле расстреливали людей, выбегавших из Комсомольского, «вы молчали»?…
– Меня расстреливали! Поймите же это! – Это Иса уже по-русски. – Хочу знать, почему так.
И я хочу. Тоже. И единственное, что могу предложить в ответ, это продолжение списка вопросов, на которые нет ответов.
Но Иса опять сверкает пятками прочь. Если большая часть взрослых, возможно, способна самостоятельно перетерпеть кошмар, опустившийся на их плечи, и со временем даже найдет объяснения, которые не сделают их злее, то подростки и юноши Чечни, вся взрослеющая жизнь которых прошла в нетерпимости и бесконечных слезах сестер и матерей, – они терпеть, кажется, не намерены. Младшее поколение чеченцев – те, которые сейчас в старших классах или только что закончили школы, – самое трудное поколение, которое когда-либо тут было. Независимость по-дудаевски? Видели. Первую войну? Прочувствовали. Вторую? Поимели. Трупы? В необоз-
римом количестве. Главное в жизни? Вовремя спрятаться от человека с «Калашниковым». Цена человеческой жизни? Именно при них стала нулевой.
Младшая сестренка Исы, 14-летняя Зарема, тоже снизошла до короткого разговора, но была односложна, смотрела затравленным зверьком, ожидающим от окружающей действительности только плохого. Ни намека на коммуникабельность, на желание понять человека, пришедшего из другого мира. Но есть одержимость, а есть экстаз. Есть тенденциозность, а есть пока предубеждение. Если старший брат – уже в тенденциозном экстазе сопротивления, то сестренка пока еще одержима предубеждением. Что ей объяснять о жизни? Ей было четыре годика, когда Дудаев объявил, что девочкам вовсе не надо учиться. Семь лет – в первую войну. Двенадцать – во время уничтожения Комсомольского. Она все видела своими глазами. И поэтому у нее свои длинные счета к действительности, по которым она предпочитает получить расплату.
Разложения, которому подверглась чеченская нация на третьем году второй войны, уже не скрыть. И весь вопрос в одном: как противостоять ему? Как заставить детей поверить, что завтра будет все-таки лучше, чем вчера?
А как самому поверить в это?
Лиза пытается сгладить – она воспитана в советской школе и в советское время, и это обычная современная чеченская история: среднее поколение куда более лояльно к русским, чем юное, подрастающее или уже подросшее.
Но дипломатия матери не удается: дети суровы. И продолжает улыбаться лишь бабушка. Она выжила в сталинские годы репрессий и выселения. Она голодала много раз и умеет бродить туда-сюда: от нормальной жизни и обратно, возвращаться из смерти и опять встречать ее, чтобы не умереть.
Пора прощаться. Иса так и не вернулся – ни с автоматом, ни без. Нищий Магомед – этот очередной униженный жизнью чеченский мужчина, ничего не способный сделать для своей семьи, – спрашивает:
– Хотите зайти к соседям? Тут недалеко – бывшая улица Нагорная. К бабушке Савнапи. У нее ничего нет, кроме цветов. Но они очень красивые.
Савнапи Далаева – никакая не бабушка, а женщина 1944 года рождения с тонкими чертами красивого лица и глубокими серыми глазами. Но у нее совершенно беззубый рот и израненная кожа. Забор вокруг ее дома превращен обстрелами в решето, а вместо дома – даже не строительный мусор, как у Магомеда, а нагота едва сохранившегося фундамента. Однако вдоль и внутри него, действительно, разбит у Савнапи прекрасный цветник – в книжках по садоводству это называют рокарием.
