Кто я такая? И почему я пишу о второй чеченской войне? Я журналистка. Работаю спецкором столичной `Новой газеты`, и это единственная причина, почему я увидела войну, — меня послали ее освещать. Поэтому я езжу в Чечню каждый месяц, начиная с июля 1999 года. Естественно, исходила всю Чечню вдоль и поперек… Люди часто спрашивают одно и то же: `А зачем вы все это пишете?
Авторы: Политковская Анна Степановна
чеченской зимней распутицы.
Услышав стрельбу на улице, Рамзан выскочил из дома: милиционеру, хоть и раненому, отсиживаться стыдно – надо людям помогать. И Сагипова военные тут же схватили, забрали у него табельное оружие и принялись избивать, норовя попасть по бинтам.
– А вы кричали, что вы – милиционер?
– Конечно.
– А они?
– Они: «Вы одна банда! Всех расстреляем!» Потом меня закинули в КамАЗ. Когда пытался поднять голову, тут же опять били по голове – ногой или прикладом.
На шум из сельсовета прибежали глава сельской администрации Ваха Гадаев и восемь из одиннадцати поселковых милиционеров. Военные и им кричали: «Вы прикрываете боевиков!» Гадаева ударили прикладом, милиционеров разоружили, скрутили и бросили в тот же КамАЗ, где лежали остальные. Таким образом, местная власть – вся, какая была в селе, – оказалась полностью парализованной.
Задержанных свезли на старую полузаброшенную птицеферму на окраине села. В ней военные устроили свой временный штаб и фильтропункт. Так как «зачистка» была уже 20-й по счету, в Старых Атагах давно утвердилась своя терминология. Фильтропункт называли «птичником».
«Птичник» – и это как сигнал. Значит, тебя потащили в лучшем случае на муки. В худшем, на смерть.
Официальный статус «птичника» – «временный фильтрационный пункт» или ВФП (этот термин встречается в официальных документах Ханкалы). Эти проклятые лицемерные ВФП – одна из самых больших проблем современной Чечни, не выползающей из масштабных «зачисток». Федералы организуют ВФП на окраинах сел, которые «проверяют», на фермах, хуторах или просто в поле, и ВФП, с одной стороны, вроде бы выполняют роль изолятора временного содержания, «обезьянника», но, с другой, таковыми, с юридической точки зрения, не являются. В результате ВФП, оставаясь абсолютно вне-юридической, внепроцессуальной структурой, не могут стать частью последующего, например, прокурорского расследования. Если дело доходит до прокуроров, то те лишь разводят руками: закончилась «зачистка», а на месте фильтропунктов, где людей пытали и допрашивали, – только чистое поле или какие-нибудь развалины, и обвинения в незаконном задержании либо содержании разваливаются, воздух к делу не пришьешь.
Зато остаются люди, прошедшие через эти незаконные «птичники». Они помнят, они чувствуют – и никогда не простят.
– Сначала нас прогнали «сквозь строй». – Это опять милиционер Сагипов. – Военные выстроились у КамАЗа в шеренги друг против друга, и нас выбрасывали из кузова им под ноги. Каждый мог бить, как хотел. Потом всех поставили к стене. Я был перевязанный, один подошел, повернул меня к себе и сказал: «Он – больной». И тут же ударил дубинкой по голове. Потом другие сняли повязки с моих рук и стали их давить.
– Чем?
– Ногами. Меня на землю швырнули. Во все стороны кровь так и брызгала. Потом потащили в какую-то машину. Впихнули, повезли. Думал, на расстрел. Но потом повозили и вернули.
– Вас допрашивали?
– Да. Но допрос длился минут пять, не больше – и тем же вечером меня отпустили.
– И все?
– Да. Только теперь операция на руках предстоит.
– Вам понятно, зачем вас арестовывали и держали?
– Понятно – чтобы поиздеваться.
– Но вы же один из них, аттестованный сотрудник МВД, в погонах. Вы ведь с ними у одного государства на службе.
– Конечно, у одного. Но когда начинается «зачистка», я становлюсь просто чеченцем. А никакой для них не милиционер.
Сайд-Амин Алаев с улицы Нагорной – высокий крепкий молодой отец семейства. Если Рамзан подавлен всем случившимся, то Саид-Амин не скрывает своего глубокого презрения к федералам. На его губах – брезгливая полуулыбка всякий раз, когда он начинает рассказывать о «зачистке».
Саид-Амин Алаев – сосед Идиговых. 1 февраля, около одиннадцати утра, он заглянул к ним посмотреть новости по телевизору. И как раз в это время в дом заскочили «маски» и положили лицом вниз и его, и 16-летнего Магомеда. Оттуда – в КамАЗ. Из КамАЗа – в «птичник».
– Мы все просили не трогать пацана, – говорит Саид-Амин. – Очень просили. Но военные отвечали так: из школьников получаются хорошие подрывники. В «птичнике» нас поставили к стене с поднятыми руками, раздвинутыми ногами и опущенными головами. Шевелиться и разговаривать было нельзя. За нарушение сразу следовали удары сзади. Били ногами, руками, прикладами, кто чем хотел. Так мы простояли шесть-восемь часов. На ночь заперли в автозак. Утром 2 февраля вывели к стене опять и продержали в том же положении до вечера. В сумерках повели на допрос к следователю, который требовал назвать время и
