Герои романа, живущие в 6 веке эры объединенного человечества постигают загадочность далеких созвездий, наблюдают грандиозные галактические сражения, вступают в контакт с внеземными цивилизациями. Невероятные приключения на далеких созвездиях, взаимоотношения человеческого и космического разумов в центре этих произведений.
Авторы: Снегов Сергей Александрович
ему взять у Ромеро урок произношения, но он возразил, что произношение Ромеро слишком монотонно. У меня он тоже учиться не захотел: я хриплю, у Мери голос глубок, у Осимы – резок, Лусин же не разговаривает, а мямлит. Дракон доказывал, что лишь у него идеальный человеческий выговор. Вскоре его манере речи будут подражать все, шипящие не портят, а облагораживают речь – в них отзвук полета наперегонки с ветром. Вообще, Бродяга за словом в карман не лез.
– Полечу с условием, что не будешь кувыркаться в воздухе.
Лусин на пегасе пристроился с правого бока дракона, Труб полетел слева. Вначале мы шли чинной крылатой тройкой – вроде звездолета между двумя планетолетами, настолько крупнее спутников был Бродяга. При этом дракон так натужно махал крыльями, будто еле держал равнение.
Труба он не обманул, но мне показалось, что Бродяге и вправду долго не снести группового полета. А затем, неуловимо изменив ритм, он мигом вынесся вперед – издали доносились лишь укоризненные крики Труба да обиженное ржание пегаса.
Дракон летел как ракета легко и мощно, он уже не махал крыльями, а лишь свивал и развивал туловище – судорога пробегала по телу. Ныне полет Бродяги и его потомства подробно изучен, но тогда я удивился и испугался. В шуме разрезаемого драконом воздуха, точно, было что-то не так свистящее, как шепеляво-шипящее.
Цепляясь за гребень, чтобы не свалиться, я крикнул – и едва услышал себя, так был силен поднятый Бродягой ветер:
– Трубу с пегасом за тобой не угнаться. Зачем ты их обижаешь?
Бродяге не пришлось напрягать легкие для ответа:
– Не обижаю, а знакомлю с собой.
– Подождем их, – взмолился я, когда ни ангела, ни пегаса не стало видно.
– Ждать – долго! – пробормотал он пренебрежительно и, повернув, помчался с той же быстротой назад.
Когда мы сблизились, над пегасом вздымалось облачко пара, да и Труб был не лучше. Обычно огнедышащие драконы не показывали и трети скорости Бродяги.
– Хорошо? Плохо? А? – допрашивал меня Лусин.
– Я же сказал тебе – отлично! Но что в тебе осталось от прежнего неподвижного Мозга-мечтателя, мой резвый Бродяга?
– Все мое – во мне! – похвастался дракон и так радостно дернулся, что я едва удержался на гребне.
Мирно болтая, мы потихоньку возвращались к драконьему полигону, когда чуть не произошла катастрофа.
Дракон, до того тихо махавший крыльями, вдруг закричал, взвился вверх и помчался куда резвее прежнего. А я не удержался на гребне и полетел вниз. И если бы Труб не подхватил меня на лету, я наверняка бы разбился о металлическую поверхность планеты. Ангел бережно опустил меня на почву, рядом опустился пегас.
Лусин и Труб были белее водяной пены, я тоже не глядел героем. Пегас злобно ржал и бил копытом. Инстинктивная вражда его народа к драконам получила новую пищу. Уносившийся дракон превратился в темную точку.
– Взбесился, что ли? – спросил я.
– Любовь, – сказал Лусин. У него отлегло от сердца, когда он убедился, что я невредим. И теперь он опять был готов восхищаться любым поступком дракона. – Удивительное чувство. Ошалел.
– Допускаю, что любовь – чувство удивительное, но почему из-за его шальной любви должен погибать я? Разве я ему соперник?
Из объяснений Лусина я понял, что в стаде четыре драконицы. И Бродяга яростно ухаживает сразу за четырьмя, особенной же его привязанностью пользуется белая, она моложе других. Когда белянка появляется в воздухе, Бродяга закатывает такие курбеля, что страшно смотреть. Сейчас в отдалении пролетела пеструха, к той он похолодней.
– Я рад, что подвернулась пеструха, а не белянка. Угрожавшая мне опасность, вижу, прямо пропорциональна силе любви. Андре даже пошутил как-то: «Драконическая верность».
– Любовь, – повторил Лусин, пожимая плечами. – Бездна непостижимого. Не понять.
Лусину, вечному холостяку, конечно, не понять любви, даже драконьей.
Минут через десять мы снова увидели Бродягу. Он промчался мимо, что-то выкрикнув на лету.
– А сейчас он, очевидно, спешит к белянке?
– На Станцию, – сказал Лусин. – Его дежурство. Андре не терпит опозданий.
Я должен сделать здесь отступление от связного рассказа.
Ни одно мое действие не вызывало столько нареканий, как перевоплощение Мозга. Ромеро доказывает, что здесь проявилась моя любовь к гротеску. «Величественный страдалец, могуществом равный Богу, вдруг превратился в нечто ординарное, летающе-пресмыкающееся», – пишет он. Я протестую против такого толкования!
Мозг был величествен и совершенен для нас, ибо масштаб его функций превосходил самые смелые наши мечты о том, на что мы сами способны. Но ему все мы тоже казались совершенством, ибо телесные
