Герои романа, живущие в 6 веке эры объединенного человечества постигают загадочность далеких созвездий, наблюдают грандиозные галактические сражения, вступают в контакт с внеземными цивилизациями. Невероятные приключения на далеких созвездиях, взаимоотношения человеческого и космического разумов в центре этих произведений.
Авторы: Снегов Сергей Александрович
понимание существования. Наше опасение смерти – лишь стремление продлить жизнь, оттянуть наступление неотвратимого. А эти, бессмертные, полны мучительного ужаса гибели, ибо она сама для них катастрофа, а не неизбежность.
– Теперь вам понятно, беспокойные новые друзья, как велики наши сомнения, – закончил Граций свою изящную речь о вечной молодости галактов. – Не будем же больше испытывать терпение собравшихся – вас давно уже ждут, пойдемте!
Я быстро устал от праздника.
Удовольствий было слишком много – и разноцветного сияния, и разнообразных запахов, и непохожих одна на другую фигур, и слишком приветливых слов, и слишком радостных улыбок… Бал под светящимися, благоухающими деревьями показался мне таким же утомительным, какими, вероятно, были древние человеческие балы на паркете в душных залах при свете догорающих свечей.
Но Мери праздник понравился, и я терпел сколько мог.
Душой бала стали Гиг и Труб. Невидимок у галактов еще не бывало, и Гиг порезвился за всех собратьев. Он, разумеется, не исчезал в оптической недоступности, но зато в штатской одежде – зримый во всех волнах – вдосталь покрасовался. Его нарасхват приглашали на танцы, и веселый скелет так бешено изламывался, что очаровал всех галактянок и ангелиц.
А Труб устроил показательные виражи под кронами деревьев, ни один из местных ангелов не смог достичь его летных показателей – такой формулой он сам определил свое преимущество.
Ромеро, окруженный прекрасными галактянками, разглагольствовал о зеленой Земле.
Орлана вовлекли в пляску – два светящихся вегажителя смерчами вертелись вокруг него, а он, все такой же безучастный и молчаливый, порхал между ними, раздувая широкий белый плащ. Не знаю, как змеям с Веги, а мне эта пляска не показалась увлекательной.
Ко мне подошел взбудораженный Ромеро.
– Дорогой адмирал, как было бы прекрасно, если бы командующий армией человечества поплясал с новообретенными союзниками!
– С союзницами, Ромеро! Только с союзницами – и с прямыми дамами, а не вправо и влево сконструированными. Но, к сожалению, не могу. Спляшите и за меня.
– Почему такая мировая скорбь, Эли?
– Боюсь Мери. Она кружится с ангелами и змеями, но все время оглядывается на меня. Вам хорошо без Веры, а мне грозит семейный скандал, если не поостерегусь.
Я забрался в чащобу освещенного деревьями парка. Во мне звучала сумбурная музыка, она передавалась от неведомых музыкантов телепатически и становилась все более грустной. Я вспомнил индивидуальную музыку, распространенную на Земле: чем-то звучавшие во мне мелодии походили на те, земные, – под настроение.
Но было и важное различие: мне сейчас не хотелось грустить, душа моя не заказывала печальных звуков. Мелодия здесь рождалась гармонически, она создавалась не одним мною, но всем окружением – и темной ночью, и сияющими, разноцветными, разнопахнущими деревьями, и радостью наших хозяев, ублажающих своих гостей, и их опасениями перед нашими домоганиями, и состоянием моей души… И все это складывалось в звучную, нежную, многоголосую фугу.
В парке меня разыскала Мери.
– Эли, здесь божественно хорошо! Как бы порадовался наш Астр, если бы попал сюда вместе с нами!
– Не надо вспоминать Астра, Мери! – попросил я.
Мы долго бродили по парку. Давно отгремел праздник, наши удалились на покой, хозяева пропали, а мы по-прежнему любовались феерией, превращенной в быт, – на исходе ночи она расточалась для нас одних.
Потом, уставшие, мы уселись на скамейку. Мери положила голову мне на плечо, а я вспомнил Землю и Ору, первую встречу с Мери в Каире, встречи с Фиолой, сумасбродную любовь к прекрасной змее, так бурно заполонившую меня и так вскоре незаметно угасшую, наше дальнейшее путешествие в Плеяды, оба наши вторжения в Персей, картины злодейств разрушителей.
А потом место прошлого заняло настоящее, но не то, пленительное и томное, в котором я сейчас находился, нет, я размышлял о галактах, об их совершенной самоублаженности, о слепом ужасе смерти, чудящейся им за пределами их звездных околиц. И мне до боли в сердце хотелось опровергнуть их, бросить им в лицо горькие обвинения в эгоизме, возродить погасшую ответственность за судьбы иных звездных народов, влить в их спокойную кровь человеческий бальзам беспокойства…
Я сказал Мери:
– Ты права, Астру бы здесь понравилось. Воображаю, как бы он плясал с Гигом и кувыркался в воздухе с Трубом.
– Не надо! – сказала она. – Ради бога не надо, Эли!
… С той ночи прошло много лет. Я сижу на веранде в нашей квартире на семьдесят
