Вурдалак

мужские ноги.
В шести футах над жертвенником, к которому была привязана Рика, висела на цепи голова детектив-инспектора Дерика Хона. Цепь крепилась проволокой к горизонтальному стержню, вбитому в уши полицейского. Шея заканчивалась лохмотьями кожи, зубы были обточены и заострены, а вытащенный изо рта язык превращен в некое подобие шейного платка.
Голова Хона, однако, представляла лишь часть отвратительного мобайла.

С проволочек, медленно вращавшихся в потоках воздуха, свисали прозрачные пластиковые пакеты с глазами, вынутыми у людей и животных. Сейчас три из них сердито таращились на Дебору Лейн.
Над раздетым догола Эдвином Чалмерсом, королевским адвокатом, жуткой эоловой арфой бренчала и дребезжала целая коллекция черепов и костей животных. Тело юриста, оставленное Вурдалаком у жертвенника, успело наполовину сгнить. Наклонный желоб площадью двадцать пять квадратных дюймов соединял изножье стеклянного гроба, где лежал труп, с подполом, обеспечивая легкий доступ крысам, которые порой решались подняться наверх, чтобы урвать кусочек. От адвоката осталось лишь гнойное месиво, где копошились личинки, да желтая жирная слизь. Грудь и живот Чалмерса вздулись и лопнули, обнажив внутренние органы, превратившиеся в мерзкий студень. Волосы отставали безобразными влажными комками. Вонь стояла невыносимая.
Первая из трех дверей, расположенных по соседству с гробом, вела в комнату с черными стенами, украшенными всевозможным режущим инструментарием — здесь на серебристых крючках блестело все, что нужно для работы мяснику. Кровавый свет, пульсировавший в Колодце, играл на бритвен-но-острых кромках.
Средняя дверь открывалась в жерло туннеля, который, изогнувшись, исчезал в темноте. Над входом висели темно-бордовый шарф и обезьянья лапа.
Третья дверь была пробита в стене Колодца справа от зеркала По. За ней, в комнате, обшитой стальными листами, Лейн разглядела восемь больших лабораторных банок с плавающими в них сердцами. Потрясенная, она изумилась, — подумайте, экая крохотулька поддерживает в человеке жизнь! На полу перед банками стоял мраморный секционный стол под стеклянным колпаком. Комната купалась в холодном зеленом свечении, идущем от нескольких невидимых Деборе компьютерных экранов.
Сакс был живым воплощением паранойи. С той минуты, как Дебора попалась ему в коридоре наверху, он все время с кем-то воевал. Сейчас гневные крики — звуки спора, переросшего в ссору, — доносились из комнаты со стальными стенами, за чьим порогом он исчез в последний раз.
Едва заметное движение у границ поля зрения заставило взгляд Деборы метнуться к большому круглому отверстию в полу в нескольких футах от нее. Оно было законопачено деревянной затычкой и напоминало колодец в Колодце. На краю дыры прежде стояло кресло-трон — оттуда Вурдалак наблюдал за происходящим в яме. Кресло это, сооруженное из человеческих черепов и костей, скрепленных кожаными ремешками, и украшенное длинноволосыми скальпами, он в сердцах разбил перед тем как притащить сюда Дебору. Обломки и сейчас валялись на полу.
Дебора знала: весь этот ад, сотворенный руками человека, — плод долгих, тщательных раздумий; вариация на тему род-айлендской спальни ее сводного брата; копия во сто крат ужаснее оригинала. Что в колодце, закупоренном деревянной; заглушкой? И почему наклонный желоб, по которому крысы» поднимаются набивать желудки разлагающейся плотью адвоката, уходит под пол, в его шахту? Именно крыса привлекла внимание Деборы.
Вдруг Сакс опрометью вылетел из комнаты с тусклыми? стальными стенами и кинулся к черной комнате, увешанной < ножами. Но теперь это не был тот всесильный, что пытал Рику: он втягивал голову в плечи, словно ожидая удара, и то и дело хватался за щеку, точно хотел убедиться в собственной реальности. Взгляд его метался по Колодцу, а с губ срывалось! испуганное поскуливание: «Болезнь! Болезнь! Болезнь!»
Но когда — не прошло и минуты — Сакс появился из комнаты с черными стенами, Дебора заметила, что он вновь», коренным образом переменился. Теперь он говорил с английским акцентом (впервые Дебора услышала этот выговор много лет назад, за миг до того, как ее укус пресек насилие), высокомерно кривя рот: «Плевать! Она моя! Мне нужны части ее тела».
Потом, с ошеломляющей внезапностью, Сакс опять изменился.
Он страшно побледнел, глаза остекленели и закатились под лоб. Затем губы Сакса задергались от лютой ненависти, глаза вернулись на место, а в движениях появилось нечто женоподобное. Подделывая голос под женский, он прошептал: «Тогда я сделаю это сама».
Окаменев от ужаса, Дебора смотрела, как он идет через