Вурдалак

«Нет», — шепчет Цинк.
«Да», — отвечает рассудок.
К Чандлеру мчатся Косоглазый и Сомбреро, размахивая мачете, словно пираты.
Выстрел, другой. Гром, грохот. Мексиканцы спотыкаются, опрокидываются, падают.
И тут Косоглазый перекатывается на живот и смеется, потому что…
… потому что полоска змеиной кожи, обвязанная вокруг его лба, оживает.
Чандлер цепенеет, не веря своим глазам. Он обливается потом, сердце начинает стучать тяжело, часто. Где-то в густых высоких кронах пронзительно звенит цикада. Воздух тоненько поет голосами тысяч москитов. Журчит, впитываясь в землю, кровь Косоглазого и Сомбреро, шипит змея-повязка, и в этом «ш-ш-ш-ш-ш» Цинк слышит сиплый обвиняющий голос Дженни Копп: «Чандлер, сукин ты сын. Ты и меня убил!»
«Нет», — шепчет Цинк.
«Да», — отвечает рассудок.
Змея медленно, очень медленно соскальзывает с головы Косоглазого. Цинк, парализованный, смотрит, как она подползает. Он понимает, нужно стрелять, но не может поднять руку — пистолет, кажется, весит добрую сотню фунтов.
Змея — это рабо де уэско, костехвост — поднимает ржаво-бурую голову, показывая брюхо, грязно-белое с легкой желтизной. Вдоль спины у нее идут черные галочки, а хвост сужен в тонкий костяной шип.
Цинк чувствует укус и закрывает глаза.
«Да, — шепчет он, сдаваясь. — Ваши смерти на мне».
Стрелы боли, зародившейся в укушенной ноге, пронзают все тело Цинка, все печенки и селезенки. Сердце бешено колотится, выпрыгивает из груди, кожа становится влажной, холодной. Цинк понимает, тело предало его — кровь, сметая все барьеры, затопляет рот и тонкими струйками сочится из ноздрей, а потом весь он покрывается кровавой испариной, словно…
—  О Боже! — охнул Чандлер, садясь в постели.
Несколько мгновений — коротких, тревожных, когда сердце продолжало отчаянно трепыхаться в груди, а по лицу текли струйки пота, — он не мог понять, где он. Потом страшный сон развеялся. Цинк выпростал ноги из-под одеяла и неуверенно поднялся, пытаясь сориентироваться.
Он находился на восьмом этаже отеля «Прибрежный».
Взглянув на часы, Цинк подумал: он проспал тринадцать часов.
Потом как был, в одних пижамных штанах, подошел к окну, раздернул занавески и открыл балконную дверь.
Его слух незамедлительно атаковали звуки просыпающегося Ванкувера: невнятный рев гидросамолета, взлетающего из Внутренней Гавани, в котором тонуло мерное пыхтение лениво шлепающих по воде буксиров; шорох шин автомобилей, проносящихся по дамбе через парк; пронзительные крики чаек и сквозь них — хруст гравия под кроссовками утреннего бегуна восемью этажами ниже.
Чандлер подхватил с постели одеяло, набросил его на плечи и набрал номер гостиничного бюро обслуживания.
Слушая гудки в трубке, он провел рукой по заросшему щетиной лицу. Цинка била дрожь: свежий ветер с моря, влетая через окно, забирался под одеяло и осушал ночной пот. Порывшись в карманах рубашки, наброшенной на спинку соседнего стула, Чандлер обнаружил, что у него