Городом правит Страх. Улицы превратились в охотничьи угодья трех серийных убийц. Один оставляет свои жертвы полностью обескровленными… Второй устраивает взрывы в самых людных местах… Третий обладает поистине сверхъестественным умением исчезать с места преступления… Полиция начинает расследование — и внезапно осознает, что имеет дело не просто с изощренными маньяками, но — с порождениями древней, безжалостной Тьмы…
Авторы: Майкл Слэйд
вылететь из дела, то ни за какие коврижки не похерит такой конец. Мы можем ошибиться раз, другой, третий. Он — только раз.
— Короче, чего делать? — Карадон не отрываясь смотрел в объектив камеры.
— Поймать парня в тот момент, когда он будет выходить из дверей. Если с ним выйдет адвокат Хенглера, пусть тоже попадет в кадр. Потом отправь наружку к дому Хенглера, к его видеостудии и к «Фантазиям». Фотографировать всех входящих и выходящих. И поставить телефон адвоката на кнопку. Кен Бене присвистнул:
— Это опасно, Цинк. Переговоры между адвокатом и его клиентами считаются конфиденциальными.
— Но не в том случае, если адвокат сам замешан в уголовщине. Кроме того, мне не нужны улики. Мне нужно нащупать след.
— Дело ведешь ты, — напомнил Бене. — Если что, тебе отвечать.
— Попытка не пытка, — ответил Цинк.
Карадон вдруг резко выпрямился и запустил камеру:
— Вон они.
Чандлер навел бинокль на тех, кто стоял у подъезда городского суда. Один, в дорогой шубе из темной норки и норковой же шапке а-ля русский казак, держал затянутой в перчатку рукой адвокатский портфель. Второй, со стрижкой «ирокез», дрожал от холода в черной кожаной куртке.
Цинк видел, как шевелятся их губы, видел белый парок их дыхания. Видел щетину, отросшую на подбритых висках Ирокеза за время непродолжительного заключения, и очертания подвязанной руки под мотоциклетной кожанкой. Цинк, сторонний наблюдатель, наконец проник в их мир.
«Кто-то должен заплатить за смерть Дженни Копп, — думал Чандлер. — И, честное слово, Хенглер, я не понимаю, почему это должен быть только я».
Англия. Лондон
Вторник. 7 января. 4: 25
На полу подвала лежало полное собрание Г. Ф. Лавкрафта. Один том был раскрыт на «Зове Ктулху». Из-за закрытой двери-зеркала, ведущей в канализацию, тянуло слабым запахом крови и разлагающейся человеческой плоти. Гудел генератор, стены омывал голубой мерцающий свет телевизионного экрана.
Когда фермер, персонаж фильма Хичкока, распростерся в углу спальни, Вурдалак нажатием кнопки стоп-кадра остановил видеомагнитофон.
Подвальную стену за телеэкраном занимал коллаж из пятисот налезающих один на другой плакатов, кадров из фильмов и рисунков в жанре черной фантастики, В центре коллажа висела большая картина, изображавшая монстра с осьминожьей головой и массой скользких, холодных бахромчатых щупалец на месте лица — Великого Ктулху, вульвическое творение Лавкрафта, воплощение кошмара, преследовавшего писателя ночами, кошмара о матери, оскопляющей юного сына.
Подняв глаза к портрету Великого Ктулху, Вурдалак прошептал единственное слово: «Мама…»
7: 11
Королевский адвокат Эдвин Чалмерс думал о своей любовнице, стараясь забыть о жене.
Думать о Молли удавалось без труда: последние восемь часов Эдвин провел с ней в постели, пил шампанское из ее пупка и глубокой ложбинки меж фантастических грудей и играл в десятки иных игр, рожденных восхитительно грязным, точно каирская сточная канава, воображением Молли. Однако позабыть о Флоренс было не так-то легко.
С первого взгляда на королевского адвоката Эдвина Чалмерса, худощавого педанта, становилось ясно, что он исполняет обязанности старшего юрисконсульта в адвокатской конторе, занимающейся весьма прибыльными гражданскими делами. Поверх костюма, купленного на Сэвил-Роу, на Эдвине было дорогое пальто от «Барберри», шею обнимало белое шелковое кашне, а крупную голову украшала норковая шапка, купленная в Москве.
Чалмерс предупредил жену, что обедает в Судебных Иннах
, основанном в пятнадцатом веке питомнике адвокатов, если точнее, в Миддл-Темпл, и, возможно, задержится — но не настолько… И вот он стоял на набережной Виктории лицом к Судебным Иннам и спиной к Темзе, усталый, сильно под мухой, и тревожился, как бы Флоренс не заподозрила… нет, открыто не обвинила его в распутстве. Чалмерсу — адвокату и, значит, человеку, привыкшему ежедневно лгать, — сейчас, тем не менее, не шло в голову ничего, на чем можно было бы построить свою защиту. Поэтому, повернув прочь от высокой чугунной ограды Миддл-Темпл, он побрел по набережной, тщетно пытаясь придумать оправдание, которое Флоренс проглотила бы не поморщившись.
То, что он в стельку пьян, не облегчало задачу.
Небо на востоке зарозовело, и Лондон окрасился в цвет сверкающей бронзы. Справа от Чалмерса потоком расплавленного металла искрилась
