Этот сериал смотрят во всем мире уже пятый год. Он вобрал в себя все страхи нашего времени, загадки и тайны, в реальности так и не получившие научного объяснения. Если вы хотите узнать подробности головоломных дел, раскрытых и нераскрытых неугомонной парочкой спецагентов ФБР, если вы хотите заглянуть за кулисы преступления, если вы хотите взглянуть на случившееся глазами не только людей, но и существ паранормальных, читайте книжную версию «Секретных материалов» — культового сериала 90-х годов.
Авторы: Картер Крис, Бережной Сергей Валерьевич, Федоров Игорь
враждебности к Советскому Союзу» — так писал бывший киевский еврей Ю. Марголин, с начала 1920-х проживавший отнюдь не в СССР.
Потом он угодил в сталинские лагеря и, как говорили красные, «перековался». С тех пор он писал тексты несколько иного содержания: прожитые тяжелые годы не отразились на объективности моей мысли. Я перестал бы быть самим собой, если бы потерял способность спокойно и всесторонне анализировать факты, учитывать все про и контра. Бесполезно мне говорить о достижениях и заслугах Советского Союза. Я знаю все, что может быть сказано в его пользу.
Семь минувших лет сделали из меня убежденного и страстного врага советского строя. Я ненавижу этот строй всеми силами своего сердца и всей энергией своей мысли. Все, что я видел там, наполнило меня ужасом и отвращением на всю жизнь. …Я считаю, что борьба с рабовладельческим, террористическим и бесчеловечным режимом… составляет первую обязанность каждого честного человека во всем мире. Терпимость или поддержка этого мирового позора людьми, которые сами находятся по другую сторону советской границы, в нормальных европейских условиях, — недопустима. Я счастлив, что могу без страха и открыто рассказать все, что знаю и думаю об этом режиме» [131. С. 183–184].
Как видите — перековка полная, на 180 градусов. Вот насчет объективности — есть сомнения; слишком уж тесно зависят убеждения Марголина от того, кого именно мордуют: его самого или других.
Впрочем, о причинах лояльности западной интеллигенции к советскому строю Марголин тоже написал: «Люди, нейтральные перед лицом советской системы, заслуживают такого же глубокого презрения, как и те, что-считали возможным нейтралитет и терпимость по отношению к Освенциму, Треблинке и Бухенвальду… в сознании этих людей происходит процесс перерождения «левой идеологии» в нечто такое, что отдает бойней и гнилью лагерного барака. Если мы хотим понять сущность западных симпатий к системе, уничтожающей основные ценности Запада, не надо бояться слова «перверсия»» [131. С. 198].
Поздравляя автора с духовным воскресением, позволю себе задать только один вопрос: способен ли Юрий Марголин отнести слово «перверсия» (то есть половое извращение) к самому себе, к другим польским евреям и ко всем своим знакомым и друзьям — европейским интеллигентам разных национальностей? Как насчет Бернарда Шоу, Лиона Фейхтвангера, Ромена Роллана… всех, кто был «свободен от узости и мелочных придирок», у кого «антисоветские выступления вызывали брезгливость»?
Может быть, и у этих европейских интеллектуалов перверсию можно было легко вылечить — стоило поместить этих ребят в сталинский барак… не обязательно надолго, на семь лет. Думаю, семи недель вполне хватило бы.
Уже отсюда видно, насколько в самой Европе не считали русских европейцами. Как получал европейский интеллектуал плеткой по хребту — так сразу становился антисоветчиком. А что бы ни говорили русские эмигранты — не воспринималось. Действительно, смерть от голода или в расстрельных подвалах близких родственников. Ну что за «мелочные придирки»!
«Если хотите поставить эксперимент по построению социализма — возьмите страну, которую не жалко», — говаривал Отто фон Бисмарк. России оказалось не жалко. Прогрессивная западная интеллигенция была в полном упоении от грандиозного эксперимента, и уж чего-чего, а страны и народа ей жалко не было совершенно.
Поразительная вещь: консервативные люди гораздо мягче и добрее прогрессистов. Они даже, пожалуй, справедливее и честнее, потому что признают за каждым право быть таким, каков он есть. Вот прогрессисты убеждены в своем, и только в своем, праве «преобразовывать мир».
Конечно, русские интеллигенты сильно отличаются от европейских. Европейские побогаче, но они — только специфическая часть городского бюргерства, без особых привилегий или особенностей быта. Русские-то — люди феодального сословия.
Оговорим совершенно четко и определенно: и русские, и европейские прогрессенмахеры (те же коммунары в Париже 1871 года) европейцами были и европейцами померли. Красные и в Париже, и в Петербурге имели другие политические взгляды, чем большинство других европейцев, — но и только.
Русские европейцы были охвачены ражем «великих преобразований» точно так же, как и западные. Им тоже было не очень-то жалко Россию — хоть и своя страна, но ведь они привыкли смотреть на свою страну только как на исполинскую стройплощадку, на место борьбы русской Азии с русской Европой.
В рядах и эсеров и социал-демократов очень много людей с дворянскими фамилиями (Чичерин, Тухачевский, Дзержинский). Коммунистов поддерживают
