Этот сериал смотрят во всем мире уже пятый год. Он вобрал в себя все страхи нашего времени, загадки и тайны, в реальности так и не получившие научного объяснения. Если вы хотите узнать подробности головоломных дел, раскрытых и нераскрытых неугомонной парочкой спецагентов ФБР, если вы хотите заглянуть за кулисы преступления, если вы хотите взглянуть на случившееся глазами не только людей, но и существ паранормальных, читайте книжную версию «Секретных материалов» — культового сериала 90-х годов.
Авторы: Картер Крис, Бережной Сергей Валерьевич, Федоров Игорь
одно из его уже приводившихся высказываний — о «неолитическом крестьянстве» России, дожившем до XX века.
Заинтересованного читателя я могу отослать как минимум к двум книгам, написанным выходцами из крестьянства, — к работе В. А. Солоухина [34] и П. А. Жадана [35] для того, чтобы он сам судил, насколько русское крестьянство к XX столетию было похоже на неолитическое.
То есть было, конечно, всякое. В XX столетии крестьяне были очень разными и выбирали самые разные судьбы. Были и жутчайшие типы, начисто отвергавшие вообще всякое просвещение, любое изменение действительности. Но ведь и то крестьянство, которое описывает Владимир Алексеевич Солоухин: читавшее книги, с совершенно городским бытом, вступавшее в браки с горожанами и даже с дворянами, — оно было, и не в таком уж маленьком числе.
Просвещение крестьян было первым в Российской империи по-настоящему массовым «просвещением», в которое оказались вовлечены миллионы, очень может быть — десятки миллионов людей. Уже в силу масштаба событий это было самое судьбоносное, самое значимое из «просвешений». Чем бы оно ни окончилось, этому «просвещению» суждено было определить судьбы страны на века.
Получилось так, что «просвещение крестьянства» завершилось не полной европеизацией страны, а попыткой вырастить на месте России некую диковинную утопию. О причинах этого можно гадать сколько угодно, выдвигая разнообразнейшие предположения:
— Россия пала жертвой масонского заговора;
— Россию погубили евреи;
— накопилось слишком много деклассированного элемента;
— страна, проходя критическую точку развития, не смогла удержаться в рамках естественного развития;
— сказалась славянская привычка «сигать в утопии»;
— угнетаемое большинство прогнало помещиков и капиталистов и стало строить счастливую жизнь.
Независимо от того, какой из предложенных вариантов любезнее сердцу читателя, приходится признать: европеизация, модернизация страны — этот естественный, если угодно — «естественноисторический» процесс в России протекает в совершенно неестественных исторических условиях. Почему столько этапов «просвещения»? Зачем несколько раз подряд выращивать слой, который смотрит снизу вверх на тех, кто начал раньше, а сам повторяет на новом витке духовные искания, важные поколением раньше?
Почему Россия не могла, как западные страны, «модернизироваться в целом, всей системой, переходя от эпохи к эпохе, успевая «просветиться» до низов, до санкюлотов»? Так, чтобы «не было надобности повторять пройденное»?
Я могу увидеть тут только одну закономерность: хроническая модернизация, искусственное сдерживание развития в тех слоях, которым по воле русских европейцев суждено было навеки оставаться русскими туземцами.
«Россия незадолго перед Катаклизмом была многообразна и многогранна… Была Россия студенческая и офицерская, морская и таежная, пляшущая и пьющая, пашущая и бродяжья» [36. С. 77]
Все верно… но сильнее всего Россия разбивалась на Россию туземную и Россию европейскую. Сам строй понятий людей этих России был различен, различались даже основные категории, в которых они осмысливали сами себя и жизнь.
Наверное, будут сторонники считать русских туземцев и европейцев вообще разными народами. Я так не считаю.
Во-первых, тогда особым народом русских европейцев может считать себя каждый европеизированный слой, — сам по себе, без всех остальных. И дворяне, и интеллигенция, и городское мещанство конца XIX века порой претендуют именно на это: быть «народом», а всех остальных считать просто быдлом, подножием для своего величия. И ведь различия действительно есть — в том числе между всеми этими «народами».
Во-вторых, каждый этот слой жил в тесном общении с другими, не был отделен от них непроницаемой гранью. Не было никаких причин не дружить, не работать вместе, не вступать в браки, не понимать друг друга.
С 1905 года сословный строй ослабел, никто, кроме придворных кругов, не держался круга «своих», не коснел в снобистских предрассудках. И началось такое смешение сословий, такое перетасовывание и перемешивание всех групп русских европейцев, что о каких-то гранях смешно было и говорить.
Семейная история сохранила память о людях, пришедших из разных сословий. Академик Гришко происходил из крестьян. Сама община послала его, умненького подпаска, учиться — и не прогадала. Профессор Гоф — из немецкого мещанства. Член-корреспондент АН СССР Федоров — из поповичей. Товстолес — из коренного украинского шляхетства, с большим имением под Черниговом. Профессор Бородин
