Этот сериал смотрят во всем мире уже пятый год. Он вобрал в себя все страхи нашего времени, загадки и тайны, в реальности так и не получившие научного объяснения. Если вы хотите узнать подробности головоломных дел, раскрытых и нераскрытых неугомонной парочкой спецагентов ФБР, если вы хотите заглянуть за кулисы преступления, если вы хотите взглянуть на случившееся глазами не только людей, но и существ паранормальных, читайте книжную версию «Секретных материалов» — культового сериала 90-х годов.
Авторы: Картер Крис, Бережной Сергей Валерьевич, Федоров Игорь
В этих стихах куда ни кинь — все мифология. Тут и поэтика «почвы и крови», земли, помнящей «героев». И способность земли передать заветные мысли достойному — как меч Эксклибур поднимался из земли не как-нибудь, а именно для короля Артура. И способ отбора достойного — ритуально чистого аскета, эдакого юрода XIX века — который «с корыстью не знался». И сомнение, что хоть один достойный есть на Руси.
Текст, после которого не знаешь, кому звонить: в политическую полицию, доносить на духовное окормление террористов, или в «Скорую помощь», в психбригаду.
Впрочем, и после Навроцкого Шаляпин пел не менее знаменитое и на этот раз забытое не в такой степени:
Тут такой же абсурд, уже хотя бы в том, что речные корабли-струги, с палубами и мачтами, несущими паруса, названы «челнами». Никогда не назвали бы их так ни разинцы, ни люди, вообще хоть что-то понимающие в предмете.
Но главное — Степан Разин никогда не был народным героем, образцом для подражания и объектом восхищения. Никто и никогда не пел о нем песен и с почетом его не вспоминал, все это придумал Навроцкий. В народном сознании Степан — разбойник и страшный преступник, поправший все законы божеские и человеческие. В аду Степан Разин вечно грызет раскаленные кирпичи — такое ему наказание за содеянное.
Нет ничего более нелепого и дикого, чем считать сочиненные интеллигентами песни о Разине проявлением народного духа, откровением души русских туземцев.
Европейцы считали, что история происходит у народов «исторических», — динамичных, как говорил Карл Ясперс — «осевых» [83. С. 11], то есть начавших развитие, движение от исходной первобытности.
А народы «неисторические», первобытные, и должны описываться совсем другой наукой — этнографией, от «этнос» — «народ» и «графос» — «пишу». То есть народоописанием. История повествует о событиях, пытается анализировать их причины. Этнография — об обычаях, нравах и поведении, об одеждах и еде. То есть о статичных, мало изменяющихся состояниях.
О русских туземцах и не писали исторических сочинений; в истории их как бы и не было. О русских туземцах писали исключительно этнографические сочинения — о его домах, одежде, пище, хозяйстве, суевериях [84; 85; 86]. Книги эти написаны с разной степенью достоверности, в разной мере интересны, и в них проявляется весьма разная мера таланта автора. Но вот что в них несомненно общее, так это сугубо этнографический подход. Самое большее, фиксируются именно этнографические изменения: появился картуз вместо шапки; стали меньше носить сарафаны, больше платья «в талию»; смазные сапоги вытесняют лапти… и так далее. Так же вот и Николай Николаевич Миклухо-Маклай фиксировал, что изменилось на побережье Новой Гвинеи между двумя его приездами [87], а В. Г. Тан-Богораз очень подробно описывал, как изменяется материальная и духовная культура чукчей под влиянием американского огнестрельного оружия и металлических ножей и скребков [88].
И при советской власти эти вопросы не ставились.
Такие же подходы к русским туземцам проявляют и при советской власти. Пока разделение на «интеллигенцию» и «народ» еще достаточно остро, в 1920–1940 годы достаточно остро, это имеет и политические последствия. В более позднее время — теоретически.
Но что характерно: до сих пор материальная культура русских туземцев изучена куда лучше духовной. Коллективизация поставила последнюю точку в их истории.
Русские туземцы, десятки миллионов человеческих существ, ядро которых составляло русское крестьянство, так и исчезли с лица земли, не получив того, чего так хотели: обычнейшей лояльности, признания их права быть такими, какими они хотят и считают нужным быть. Ведь и проводившие коллективизацию не видели в них особого народа, не считали важным их образ мышления, систему ценностей, взгляды, оценки. Разве что выдумывали, какими они должны быть с точки зрения русских европейцев.
Еще в 1960-1970-е годы в России жили крестьяне. Но всем им, последним русским туземцам, было по 70, по 80 лет. Люди моего поколения еще помнят крестьян, но уже слабо — так, детские воспоминания времен достаточно давних. Сейчас крестьян в России больше нет, остались разве что долгожители.
