Возвращаясь в родовой замок после многолетнего изгнания, опальный рыцарь случайно спасает от поругания юную крестьянку. Не подозревая, что этим поступком навсегда изменил свою судьбу — ведь теперь спасаться придется уже ему самому…
Авторы: Гарин Александр
доброе, — негромко поздоровался он, присаживаясь рядом. — Давненько не бывало здесь такого тихого утра…
— И ты здравствуй, шляхтич, — неспешно проговорила Сколопендра, не зная, как, и главное, о чем сперва начать разговор. Впрочем, Казимир, похоже, был сам настроен поговорить.
— Думай обо мне, как знаешь, а только рад я очень, что ты взялась меня навестить, — начал он, время от времени поглядывая в ее сторону. — А с чего, не пойму. Не с добром ты приехала ко мне, да только от души прошу тебя — погости еще в моем доме. Библиотеку отца моего я малясь пополнил — посмотри, что там, да как. Слугам отныне ты хозяйка, я уж распорядился. Коней бери каких желаешь, на охоту там, или так, прогуляться. Соскучился я по людям, Каля, — внезапно проговорил комес, опуская голову. — По тем, для которых я — не хозяин.
Сколопендра улыбнулась, подхватывая пальцами тянущуюся к ней травинку.
— Хорошо у тебя здесь, — сказала они, поглаживая кончиками пальцев стебель, подросший ей по колено, — тихо да покойно. Слуги тебя почитают, любят яко рачительного хозяина. Веришь ли, — повернулась к Казимиру разбойница, — кормильцем кличут. Везде порядок у тебя наведен, загляденье и только.
Комес повел плечами как от озноба, вперил взгляд в землю под сапогами. Сдвинул носок в сторону, давая место проклевывающемуся цветку.
— За приглашение благодарствуй, — проговорила Каля, подставляя пальцы льнущим к ней крошечным бутонам. — Не с враждой я к тебе приехала, а с просьбой — уладить меж нами спор об землях твоих. Да видать не только им нужна помощь, светлый мой комес.
Казимир нахмурился, стискивая лежащие на коленях руки в кулаки. Стражники у ворот, слуги в замке, даже мальчишка конюх — все знали, как попала под горячую руку его гостья. Кметам только дай повод языки почесать, не один день еще будут передавать друг дружке как захолонуло у них под дыхом при виде бледной, растерзанной милсдарыни Калины, стоящей на пороге его, комеса, купели.
— Много чего довелось мне слыхать про новые шляхи чрез Сечь, — продолжила разбойница. — Про кметов, да про методы твои хозяйские. Таить не стану — ехала к тебе с гневом в сердце, да с мечом отточенным… Штоб ежели чего, долга не канителиться.
Сколопендра поднялась с коряги, протянула руку к тоненькому сливовому деревцу, одиноко застывшему почти у самого берега пруда. Чахлый, слабый ствол изогнулся, точно тянула деревцо к себе сырая земля. С дюжину крошечных зеленых слив прятались под бледными, скрученными листочками, словно боясь показаться на свет. Сколопендра, подставив ладонь под несколько слив, легко сжала пальцы.
— Справный ты рыцарь, Казимир, — глядя на пруд, заговорила она. — Только беда у тебя приключилася. Через неё и света не видишь, да людей сторонишься. В Вольнице говаривали, нечисто тут дело: уж больно Выжигский шляхтич творит кару над всяким из наших, кого поймает.
Зеленые завязи, согретые рукой Сколопендры набухли; листья развернулись, подставляясь солнцу, зашелестели, хоть поутру и безветрие стояло. Сквозь тонкую сливовую кожицу заалела наливающаяся соком мякоть.
— Вином хмельным заливаешь хворь свою, шляхтич, — негромко молвила Сколопендра. — Токмо не вино тебе надо, и не забвение. Что ведьм не любишь, я ужо догадалася. Меня ты вчера ведьмой кликал. Говорил разное. Видать, шибко тебе одна из них насолила, коли света белого невзвидел, да себя все извести пытаешься.
Сорвав с ветки созревшую сливу, Каля обернулась.
— Не гляди на меня так, шляхтич, — опускаясь рядом на корягу, сказала она.
Глаза Казимира, темные, жгучие, плескали такой яростью и болью, что как не удерживалась разбойница, а все ж передернуло её невольно. Не без труда разомкнув стиснутый кулак комеса, Каля вложила ему в ладонь сливу, накрывая своей рукой.
— Поведай, что гнетет тебя? От какого проклятья хоронишься за стенами, отчего крови тебе все мало, да не видится покоя?
С трудом, комес пересилил себя. Прикрыл глаза, и заговорил — тихим, сдавленным голосом, словно стиснув внутрях что-то, не давая ему прорваться наружу.
— Про кровь, что я пролил, уже сказал тебе, нечистая та кровь, любой лекарь тебе скажет, лучше выпустить заранее, дабы все тело собой не отравляла. А насчет прочего… вижу, шибко охота тебе то узнать, что никому про меня неизвестно. Да, почитай, последняя кухарка в моем замке без колебаний отдаст мизинец, абы только услышать то, что я тебе сейчас поведаю. Не скрою, не о том хотел я речь вести, когда к тебе-то шел. О житье поговорить хотел, твоем да моем, былое вспомнить, да извиниться.
