Взвод средних танков

двойные.
       Карта. Лист обычной бумаги, толстые линии, тонкие, пунктирные, значки условные, цифирки, буковки. Километры гор, спрессованные в сантиметры гладкой бумаги. Помоги карта, подскажи выход. Молчит разрисованный лист, не дает ответа. Ищи сам, лейтенант. А он уже нашел тонкую пунктирную линию, упирающуюся в прямоугольник полустанка, для названия которого не нашлось даже места. Но, что скрывается за этой едва заметной линией? Узкая тропа, по которой только на ишаке можно проехать? Или дорога вполне проходимая даже для средних танков? Или карта врет, нет там никакого прохода? Пока сам не увидишь, не узнаешь что это — путь к спасению или дорога в ловушку.
       — Иваныч, бери на буксир семерку.
       Семена уже нет, и Сергей назвал его машину по последней цифре номера.
       — Есть!
       — Мирошкин, остаешься со своей машиной. Десантники остаются с тобой. Мы дотащим семерку до железки и вернемся за тобой. Рацию держи постоянно включенной на прием. Появятся японцы, взрывай машину и уходи вслед за нами.
       — Есть!
       По прикидке Сергея время еще было. За вчерашний день они прилично оторвались от передовых частей японцев. А, как он вычитал в книге, дневной переход нынешней пехоты не превышал двадцати-тридцати километров в день, даже при отсутствии сопротивления противника. Это не сорок пятый год с его прорывами механизированных частей и выходом на оперативный простор.
       Пока перецепляли буксир, пока искали поворот к железной дороге, время шло. Дорога оказалась неожиданно приличной, узкой, но без крутых коварных поворотов. К полудню впереди показалась железнодорожная насыпь, а чуть правее какие-то постройки. Действительность разочаровала — то, что на карте лейтенанта было обозначено как станция, за сорок лет до этого было всего лишь разъездом. Здесь жили только стрелочники и путевые обходчики. На путях стояли несколько брошенных вагонов.
       — Ну что, лейтенант, приехали? Что дальше делать будем?
       — То же, что и планировали, возвращайся, бери на буксир Мирошкина и тащи сюда.
       — А ты?
       — А я тут осмотрюсь, может, чего и придумаю. Малышев, возьми автомат, пойдем посмотрим что здесь и как.
       Жилища железнодорожных служащих были пусты и носили следы поспешного бегства. В Германии и Польше Сергей многократно наблюдал такие же картины, но каждый раз душе становилось муторно. Жили люди, работали, детей растили, а потом все бросили и ушли. Даже телеграфные провода, идущие вдоль дороги, не обрезали. Насыпь высокая. Была мысль разобрать вагоны, погрузить на них два танка и отбуксировать третьим, но не получится. Остается на исправном танке идти в Телин, где попытаться добыть паровоз, платформы и саперную роту. Вдруг получится?
       — Глянь, что в вагонах.
       Радист закинул автомат за спину, добрался до запора и откатил дверь.
       — Ящики какие-то.
       В ящиках оказались унитарные патроны, те самые, семидесятишестимиллиметровые. Будет теперь чем японцев встретить, жаль только, что одна шрапнель. Во втором оказалось солдатское обмундирование и белье. «Заодно и в чистое переоденемся», — подумал лейтенант, но озвучивать свои мысли не стал. Уже хотели осмотреть третий вагон, но тут Юра заметил казаков.
       — Товарищ лейтенант, казаки!
       Радист взял автомат наизготовку.
       — Отставить, — остановил не в меру ретивого подчиненного Сергей. — Где они?
       Со стороны Телина вдоль насыпи скакали двое. Заметили танк, трудно не заметить, остановились, посовещались. Один остался, второй рысью двинул обратно. Ну, вот все и решилось, осталось только дождаться гостей.

       Командир 4-го Сибирского корпуса генерал-лейтенант Зарубаев с утра пребывал в препаршивейшем настроении. После прорыва японцев, вверенный ему корпус отступил в совершеннейшем беспорядке. Связь со многими частями отсутствовала, и было непонятно, где они сейчас находятся. В довершение всего очень много имущества, которое с таким трудом доставили через всю страну, пришлось бросить. Многое даже не успели испортить, и все это теперь достанется японцам.
       — Ваше превосходительство, — в дверях нарисовался адъютант, — капитан Кондратьев вернулся, просит принять.
       — Пусть подождет.
       — Он настаивает на немедленном приеме. Утверждает, что у него сведения чрезвычайной важности.
       Наверняка еще одна плохая новость, ну да деваться некуда, может, действительно, что-то безотлагательное.
       — Пусть войдет.
       Капитан, небритый, помятый, видно, что прямо с дороги, не вошел, влетел.