Когда к другой уходит любимый, потому что она — богата, а ты — нет; когда одна в чужом городе с ребенком под сердцем; когда мечты втоптаны в грязь, выход один — месть!Лика Королева, по прозвищу Маркиза, переступила черту, теперь над ней нет закона, и она сама судья и палач.Слишком жестока. Слишком опасна. Слишком умна.
Авторы: Седов Б. К.
где он находится, коротко ответил:
— Нет. Что-то не припоминаю.
«Зачем я соврал?» — думал Владимир. — «Ведь рано или поздно все равно докопаются. Хотя, с другой стороны, за это не посадят. Скандала тогда, конечно, не миновать. Крах карьере и все такое, но тем не менее: чем позже узнают о моем романе с Ликой, тем лучше».
— А сам профессор при вас когда-нибудь называл имя — Анжелика Королева?
— Нет.
На этот раз Самошин не врал. В его частых беседах с Вульфом речь о Лике не заходила никогда.
— Боюсь, что мне больше нечего вам рассказать, — проговорил Самошин, протягивая Куликову повестку.
Следователь, не выказав внешне и тени раздражения, возникшего у него по отношению к Самошину, взял повестку и расписавшись, спросил:
— Могу я вам задать еще один вопрос, вполне возможно, не имеющий к этому делу никакого отношения?
Самошин насторожился, но как можно спокойней ответил:
— Да, конечно.
— В прессе пишут, — Куликов провел правой рукой по вороху свежих газет, — что вашему карьерному росту вы якобы обязаны женитьбе на дочке профессора Вульфа…
— В прессе, как и на заборе, много всякого пишут. Думаю, что ваш вопрос не по адресу. На него вам может ответить сам Аркадий Генрихович. А лично меня просто тошнит от того, что позволяют себе всякие там борзописцы.
Взяв из рук следователя завизированную повестку, Самошин откланялся и покинул кабинет. Андрей Куликов снова закурил. Тяжело вздохнув, вспомнил свой недавний визит к Королевой в тюремную больницу, во время которого он, при всем своем таланте сыщика и врожденном, как он считал, обаянии так и не сумел получить от обвиняемой совершенно никакой информации, кроме признания в содеянном.
Следователь встал из-за стола и подошел к окну. Снег на Литейном искрился в свете вечерних фонарей, освещавших проспект. Куликов продолжал напряженно думать о Королевой, точнее о мотивах, побудивших ее совершить такой шаг. Потом его мысли переключились на Самошина, Вульфа, журналистов. Он опять сел в рабочее кресло и… заснул.
Через несколько дней в палату зашел человек в белом халате и, бегло осмотрев мою голову, сказал сопровождавшей его медсестре:
— Эту можно выписывать.
Меня вывели в темный длинный коридор, в конце которого была стальная решетчатая дверь.
— Лицом к стене, руки за голову, ноги на ширине плеч, — скомандовал женский голос у меня за спиной. Послушно приняв требуемую позу, я почувствовала, как на моих запястьях защелкнулись холодные металлические наручники.
— Вперед. — Женщина загремела ключами, открывая дверь. — Теперь налево. Вниз по лестнице, — направлял меня ее голос. — Все. Пришли. Лицом к стене, руки за голову. Здесь до суда будет твой дом, — с усмешкой и плохо скрываемым отвращением ко мне сказала женщина-надзиратель.
С тоской я посмотрела на тяжелую железную дверь с массивными засовами и маленьким оконцем посередине. Сзади вновь послышался звон ключей — надзиратель отпирала замок, затем, отодвинув тяжелый засов и приоткрыв дверь камеры, втолкнула меня внутрь.
Страх скребся в моей душе противной серой мышкой. То, что рассказывали соседки по больничке, не было похоже на нормальную жизнь, а скорее напоминало кошмар. Может, так и было на самом деле, а может, им просто хотелось запугать меня. Сломить волю. Я не знала этого и, очутившись перед дверью камеры, испытывала самый настоящий ужас, колени дрожали, в желудке начались спазмы, так продолжалось в течение нескольких секунд, а потом я подумала: ну что ж, если меня, как котенка, выкинули на арену к разъяренным львам, то пусть будет что будет. Я по-хозяйски шагнула в камеру и, приняв безразличное выражение лица, громко сказала:
— Добрый день.
Мне никто не ответил. Обитательницы камеры с удивлением смотрели на меня, разглядывая с ног до головы. Мне сразу стало не по себе, и я с большим трудом взяла себя в руки.
— Какую можно занять койку? — твердо спросила я. Мне опять никто не ответил, все смотрели в сторону уже немолодой потрепанной жизнью женщины, которая с интересом наблюдала за моими действиями.
Позже я узнала, что эту женщину звали бабой Галей и что в камере она была самой главной: ее положение здесь носило название «смотрящей». Она уже трижды топтала зону. В первый раз ее взяли за вымогательство. В криминальном мире она пользовалась редким для женщины авторитетом даже среди братвы. И вовсе не потому, что баба Галя являлась младшей сестрой вора в законе Артема Стилета — смотрящего за питерским общаком. Она и сама по себе была в деле и успешно проворачивала разнообразные темы.
— Смелая ты… — рассмеялась женщина,
