Я не ваша, мой лорд

который и опускает мне на ладонь.
Тяжёленький. С нетерпением и трепетом развязываю верёвочку и запускаю пальцы внутрь. Кожей осязаю метал, а даром, что сидит глубоко во мне, — родную магию любимого человека. Тяну за цепочку и с восторгом извлекаю наружу то, что на первый взгляд может показаться просто колье. Изящная витая цепочка из белого золота, на которой висят ажурные листики, гроздья сапфировых ягод, а посредине, словно живой, — белый зайчик, застывший на задних лапках. Оно прекрасно, но я чувствую, вижу тончайшие ювелирные плетения заклинаний, покрывающих отдельные элементы этого украшения. И понимаю, что мне подарили не просто драгоценную побрякушку, а произведение искусства, полное смысла и заботы. Сколько тут всего, и защитные чары, и маскировка, и иллюзии… От восторга и благоговения дух захватывает. Хочется немедленно засесть за свой стол и рассмотреть всё детально, изучить, познакомиться с этой прелестью, разобраться в каждой мелочи. Видимо, что-то такое отражается на моём лице, а может мой опекун слишком хорошо меня знает, потому что со смехом извлекает подарок из моих пальцев.
— Потом налюбуешься. Давай, помогу надеть.
И он шагает ближе, чтобы застегнуть цепочку на моей шее. Вместо того чтобы повернуться спиной, склоняю голову, чтобы ему было удобней, и не могу удержаться, чтобы не прислониться лбом к широкой груди. Чувствую, как мужские пальцы касаются позвонков на моей шее, как шевелит его дыхание волосы на моей макушке и в моём животе трепещет что-то, отзываясь во всём теле приятной дрожью. Вдыхаю судорожно воздух и его запах. Как же я люблю его. Как же мне хочется стоять так вечно, лишь бы Севастьен был рядом.
— Ну же, Скар, покажи, что тебе дядя Тьен подарил? — врывается в моё сознание голос Корины, отчего я вздрагиваю, отстраняюсь от мужчины и застываю, пойманная в плен его взглядом. Тёмным, полным какого-то незнакомого мне смысла. Он никогда раньше так на меня не смотрел. Нервно облизываю губы, и у мужчины дёргается кадык. — И мой подарок посмотри.
Я люблю Корину, но сейчас, когда она врывается в многозначительную тишину между нами, её присутствие неимоверно раздражает. Слышу приближающиеся шаги подруги, понимаю, что надо прекратить пялиться на своего опекуна, и не могу. Но герцог уже и сам отводит глаза, шагает к племяннице, обнимает её, целует в макушку, потом здоровается и обнимается с сестрой, а я некоторое время так и стою, застыв истуканом, пытаясь усмирить собственные чувства и убедить себя, что Севастьен вовсе не смотрел на мои губы. Поэтому мне совершенно незачем так краснеть.
Но, в конце концов, и мне приходится обернуться. И почти сразу я натыкаюсь на внимательный взгляд леди Виттории. Ой-ой-ой. Не надо на меня так смотреть. Всё в порядке. Я просто рада видеть своего опекуна. Ничего больше. Улыбаюсь беззаботно и иду к столу. Праздничный ужин продолжается и теперь он по-настоящему приносит мне удовольствие.
А ночью я очень долго не могу уснуть. В голове то и дело всплывают эти драгоценные мгновения, когда он держал меня в своих руках, когда смотрел на меня так по-новому, словно… словно увидел наконец. Неужели мне не показалось? Губы горят, и в теле просыпается странное томление. Люблю. Это чувство острое и пронзительное, на грани боли и чувства полёта, напитанное моими надеждами и страхами. Кажется, что я полюбила его ещё с первого взгляда, или по крайней мере с того момента, как увидела с корзиной булочек, вот только была ещё слишком ребёнком, чтобы это понять. Только чувствовала, как сильно мне хочется быть рядом с ним. А потом пошли годы совместной жизни, где он стал всем для меня — строгим наставником, чутким опекуном, другом, готовым не только всегда выслушать и поддержать, но и порой принять участие в моей очередной авантюре, чтобы потом вместе посмеяться.
Свою любовь я осознала лишь тогда, когда в нашем доме однажды внезапно появились родители лорда Гиерно. Мне тогда было двенадцать. И дело было вовсе не в них, а в парочке леди, которых старый герцог и его супруга, притащили с собой. Эти манерные дамочки то и дело стреляли кокетливыми взглядами в моего лорда, смотрели так, словно он лакомство какое-то, постоянно норовя повиснуть на его локтях, как перезрелые груши, ещё и свои убогие декольте пытались демонстрировать. Фу-у, как они меня выбесили, в общем. Я, впрочем, тоже на гостий хорошего впечатления не произвела. С родителями Севастьена мы уже были знакомы, они не то чтобы одобряли его решение об опекунстве, скорее не считали нужным вмешиваться со своим мнением по столь незначительному вопросу. А вот эти девицы мной очень даже заинтересовались. И в глаза лорду улыбались, какой он благородный, какое у него доброе сердце, что он бродяжку приютил, и мне пели,