Я решил попробовать свои силы в популярном ныне разделе фантастики о «попаданцах», впечатлившись произведениями некоторых авторов Самиздата. Мой опус можно отнести к разряду «фанфиков». Но мне захотелось попробовать обойтись без значимых «роялей». Вспомнил себя в 1978 году и представил, а что бы я смог сделать для себя, своих близких и страны не имея ничего, кроме памяти, знаний и навыков из своего будущего. При этом учитывая, что память обычного человека не совершенна.
Авторы: Сергей Владимирович Савелов
возвращаюсь к Ленинграду, Романову и связанными с этим проблемами. Кое-как вымучил два куплета. Сам недоволен — придется сидеть дополнительно. Нет сегодня вдохновения.
Через час надписываю на мешках адреса Татьяны и свой и тащу их в поселковое почтовое отделение. Хорошо, что оно находится недалеко — на первом этаже Желтого дома.
На почте посетителей не много, но почти все старухи. Подозреваю, что мой «квест» может затянуться. «Чего этим „перечницам“ дома не сидится?» — мысленно возмущаюсь. Скучно сидеть им дома, вот и ищут развлечений в общественных местах.
Неожиданно мне на помощь пришла сотрудница почтового отделения:
— Что тебе Сережа? Посылки хочешь отправить? Подходи сюда, — показывает на металлические весы в углу, встроенные в стеллаж.
Киваю, благодарю с облегчением, и всматриваюсь в незнакомую женщину, пытаясь угадать — откуда она меня знает.
— Я мама Гали Коншиной из твоего класса, — поясняет она.
— Спасибо. Очень приятно, — еще раз благодарю спасительницу.
Взвешивая мои посылки и ляпая их вязкими кляксами расплавленного сургуча, она весело обращается к своим коллегам:
— Девочки, познакомьтесь с одноклассником моей Галины. Это Сережа Соловьев. Он придумывает танцы и сочиняет песни. Помните песни, которые он пел на концертах, и звучали по радио «В рабочий полдень».
В помещении наступила тишина, и все уставились на меня. Даже почтальонши высыпали из какого-то помещения. Чувствую себя какой-то диковинкой и готов провалиться от такого внимания. Не всегда оказывается, что популярность приятна. А женщина продолжает:
— Помните песни о дальнобойщике и «так хочется» жить? Это он придумал.
Женщины с энтузиазмом начали обсуждать ставшие популярными песни. Отметил, что к счастью на авторство прозвучавших по радио песен никто не обратил внимание. Рассчитавшись и забрав квитанцию, быстро свалил с почты, от повышенного внимания.
По дороге к дому повстречал бараковскую достопримечательность — Шишка. Даже не знаю его настоящего имени. Все взрослые и дети звали его Шишок. Мужики относились к нему снисходительно и покровительственно. Глядя на них и пацаны не воспринимали его серьезно. Маленького роста, ниже меня на голову. Щуплый. Всегда неряшливо одетый, зачастую в телогрейку или в рабочую спецовку. По морщинистому лицу с вмятой переносицей и рваной губой ему можно было дать лет шестьдесят, но вероятно было меньше. Все знали, что большую часть жизни он провел по тюрьмам и лагерям, и судьба его потрепала изрядно. Женщины его жалели и иногда подкармливали. Места работ тот менял часто и, похоже, побывал на всех городских предприятиях. Ничего криминального я в его поведении не замечал и считал, что и на «зоне» он не пользовался авторитетом, пока не увидел его без рубашки. Оказалось, что он полностью синий от татуировок. Пустого места не было. На спине были наколоты даже купола. Пьяненький, он часто подсаживался к ребятам, пытаясь поделиться пережитым, дать советы по жизни и поведению в местах заключения. Никто не воспринимал его всерьез, и зачастую просто подшучивали. Иногда «накатывали» стакан.
Из бараковских пацанов вскоре Копа и Боб попали на «малолетку», а Курт на «взросляк». Боб за многочисленные «ходки» станет числиться ООР (особо-опасный рецидивист). К сорока пяти годам вернется домой в последний раз смертельно больным и вскоре умрет от туберкулеза. Заводного Копу зарежут в пьяной драке.
Вспомнился рассказ Шишка пацанам, как «драл» в литейке Римму Зябликову на куче шлачной пыли: «Я выну зал…пу, обмакну в шлак и снова ей. Пусть почувствует кайф! А она тащится, подмахивает и еще просит!» Ребята рассказывали, что у того вшиты «шары».
Увидев меня, Шишок заулыбался беззубым ртом с кое-где оставшимися черными корешками зубов.
— Серега, дай рупь. Не хватает. Парень ты не жадный, фартовый. Понимаешь душу бродяги.
Гляжу на мужичка, а из памяти стучатся слова песни Таланова: «… за решеткой — неба синего клочок…». «Зоны, тюрьмы, лагеря… от тюрьмы не зарекайся… шмон, этапы, переклички, за плечами сидора…». Торопливо сую горемыке (тоже слово из песни) «трешку» и тороплюсь в сарай к тетради. Слова так и просятся на бумагу.
Шишок, потоптавшись, хотел еще что-то мне сказать, но махнув рукой мне в спину бросил:
— Че тя учить? Сам все знашь!
«Уж не Шишок ли стучал на меня Бурому?» — промелькнула мысль.
В гараже торопливо записываю слова песни. В будущем слышал ее всего пару раз, не напевал даже, но чем-то она зацепила меня. Через час перечитываю, напевая:
