Яд для королевы

даже писать.
— Королева испанская не пишет сама писем, потому что у королевы испанской нет ни чернил, не перьев, — забубнила Сесиль, уставившись в потолок и изображая первую статс-даму. — Мало того, королева испанская имеет право писать письма только испанскому королю, а на письма другим лицам она должна получать специальное разрешение. Да и вообще неизвестно, имеет ли право королева испанская уметь писать…
— Так оно и есть на самом деле, ты совершенно права, моя дорогая, — снова, тяжело вздохнув, подтвердила Мария-Луиза. — Для начала вы должны раздобыть для меня чернила, перо и бумагу. Надеюсь, я смогу написать это письмо, которое вам нужно будет со всеми предосторожностями отнести в резиденцию маркиза де Виллара, посла Франции, расположенную на улице Аточа. Там вам нужно узнать, находится ли по-прежнему в Мадриде Франсуа де Сен-Шаман.
Сесиль де Невиль засмеялась было, но тут же сделала серьезное лицо.— Ваше величество, я думаю, изволили пошутить. Прекрасный Франсуа не покинет Мадрид ни за какие деньги, пока здесь находится королева, и она об этом прекрасно знает. Он так влюблен в нее, что не послушается даже приказа короля Людовика.
Сесиль объяснила Шарлотте, новенькой в придворных кругах, что молодой лейтенант из личной охраны герцога страстно полюбил принцессу, когда той было всего четыре года, и до сих пор не излечился от этого чувства. Он едва не умер от горя, когда узнал, что принцесса полюбила своего кузена дофина, и пришел в совершеннейшее отчаяние от решения выдать ее замуж за испанского короля. Молодой человек сделал все, чтобы попасть в свиту королевы, а потом умолил маркиза де Виллара, которому доводился кузеном, оставить его у себя на службе, обосновался в Мадриде и с тех пор живет тут, не покидая этот город.
— Ему все-таки придется выехать, если он действительно меня любит, — сурово произнесла королева. — Я выбрала его, пусть он будет посланцем, который доставит королю мою слезную жалобу. Я хочу вернуться во Францию, в дом отца и доброй Лизелотты, чьи письма мне запрещено читать самостоятельно. Ла Терранова распечатывает их и читает вслух перед всеми дамами с недовольным видом, который смешил бы меня, если бы я так не страдала от ее тирании.
— Но мадам, — осмелилась высказать свое мнение Сесиль, — король Людовик лелеял мысль об этом браке, он осуществил его, и я не думаю, что он даст согласие на то, чтобы его расторгнуть.
— Он хотел этого брака, потому что надеялся, что я стану основательницей династии, обновленной французской кровью. Но мне никогда не родить детей от короля Карлоса, и значит, я здесь не нужна!
— Почему же не родить? — удивилась Шарлотта. — Все ночи король проводит рядом с королевой, и все видят, как он страстно в нее влюблен…
— Рядом с королевой, согласна, но только рядом, — обронила Мария-Луиза в отчаянии. — Да, он спит рядом со мной, он без конца ласкает меня, но акта любви он не совершает. Он просто на него не способен!
— Королева хочет сказать… что Его величество страдает импотенцией?— прошептала Сесиль.
Мария-Луиза, оставив этот вопрос без ответа, продолжала:
— У меня не осталось никаких сомнений, и я здесь лишняя. Оставаться здесь — значит только растить к себе неприязнь и злобу, потому что пройдет несколько лет и станет ясно, что я не могу произвести на свет наследника. Обвинят в этом, конечно, меня, а не короля, и кто знает, как со мной в этом случае поступят. Мария-Анна, королева-мать, принадлежит к австрийскому дому, она не снимает траура, не покидает монастыря и, даже не зная меня, ненавидит за то, что я француженка. И вы можете быть уверены, что она сделает все возможное, чтобы уничтожить меня и выдать замуж за короля свою кузину.— Но это не исправит дела, раз король недееспособен.
— Для своей подопечной из дома Габсбургов королева-мать пойдет на все. Она устроит все так, чтобы наследник появился на свет. Поэтому прошу вас, исполните мою просьбу. Речь идет о моей жизни, — закончила молодая женщина, и слезы снова хлынули у нее из глаз.
В этот миг створки двери в опочивальню распахнулись, вошел дворецкий и торжественно объявил:
— Его королевское величество!
Сесиль и Шарлотта едва успели соскочить с кровати и сделать подобающе глубокий реверанс. Государь и внимания на них не обратил, лишь властно взмахнул рукой, приказывая выйти, а сам, направляясь к королеве, уже отбросил в сторону шляпу, трость, и принялся срывать камзол, не обращая внимания на посыпавшиеся на пол бриллиантовые пуговицы. Его пухлые влажные губы расплывались в улыбке, глаза завороженно смотрели на Марию-Луизу, и он, как в день свадьбы, повторял:
— Mi reina!.. Mireina!.. Mi reina!..
Всегда один и тот же припев, с этими словами он направлялся