Яд для королевы

но сияющего от счастья. Он выполнил поручение, доверенное ему возлюбленной королевой, и передал двойное письмо в руки герцогини Елизаветы. Передал и, выходя из дворца, потерял сознание…

Герцогиня Орлеанская, направляясь в Сен-Жермен, вновь и вновь перечитывала письмо своей падчерицы, пытаясь себе представить, как примет король обращенную к нему мольбу, которую она взялась передать. Взялась, надо сказать, охотно: с самого начала она противилась этому безумному браку и от души жалела бедняжку, которую к нему все же принудили. Обрисованная в письме жизнь королевы испанской вызывала ощущение кошмарного сновидения. Дни, проводимые в вынужденной праздности, поскольку единственным разрешенным занятием считалась молитва, под неустанным взором злобного дракона в женском обличье, который в любом, самом невинном желании, видел преступление, и ночи без сна, рядом с мужчиной, который неумело терзал ее своими ласками и не был способен завершить их естественным способом. Да, от такой жизни любая молодая женщина взбунтовалась бы или сошла бы с ума. Опыт супружеской жизни самой курфюрстины был не так уж сладок, но герцог, по крайней мере, хоть и не был ее идеалом мужчины, но должным образом исполнял супружеские обязанности и дал ей детей, которые стали для нее величайшей радостью. У Марии-Луизы отняли возможность познать и это счастье. И разве не естественно, что девушка восемнадцати лет ищет возможности избавиться от такой жизни? Конечно, это вполне объяснимо. Но герцогиня Елизавета нисколько не обольщалась насчет отношения Людовика к подобному желанию юной королевы. Разве не сказал он племяннице, прощаясь с ней, что надеется никогда больше ее не увидеть во Франции?
И ей пришла в голову мысль: а почему бы не поговорить сначала с королевой? Тем более что отношения их были более чем дружественные. Если рассудить, то вечно печальный Карлос был всего-навсего ее сводным братом, а такое родство обладает немалыми особенностями, тем более что их матери принадлежали к двум враждующим королевским домам. К тому же бедная Мария-Терезия вот уже много лет была окружена фаворитками мужа, который то и дело менял их, а значит, не могла никому довериться и прекрасно знала, что такое одиночество. С другой стороны, в своей несчастливой супружеской жизни королева являла образец покорности воле Божией и супругу, противостоя распутной жизни Людовика лишь своей добродетелью, неся молчаливо и с поистине королевским достоинством крест отвергнутой спутницы жизни. Поэтому она могла сострадать несчастьям своей юной родственницы, но никогда бы не поняла, как государыня может желать избавиться от богоданного супруга и короны… Прибыв в Сен-Жермен, герцогиня отправила мадемуазель де Теобон, которую взяла с собой, готовить покои, отведенные их семье в королевском дворце, а сама, заметив господина де Сен-Валье, капитана Королевской гвардии, подозвала его и спросила, где сейчас находится Его величество король, — во дворце или, может быть, на охоте?
— Нет, Ваше королевское высочество, — отвечал капитан. — Его величество вчера простудился, и доктора посоветовали ему не покидать сегодня покоев. Он сейчас у себя в кабинете принимает госпожу маркизу де Ментенон…
Губы герцогини брезгливо искривились. Она испытывала инстинктивную неприязнь к этой женщине, вдове поэта Скаррона

, известного своей порочностью, сумевшей сделаться из скромной гувернантки в доме на улице Вожирар, где она присматривала за незаконнорожденными детьми короля от маркизы де Монтеспан, чуть ли не его другом, наставляя Его величество в оккультных науках.
— Извольте сообщить Его величеству, что я приехала с ним поговорить.
Тон герцогини был резким. Сен-Валье, тоже недолюбливавший Скарроншу, почувствовал в герцогине свою союзницу, улыбнулся про себя, а вслух произнес:
— Сию минуту, Ваше королевское высочество! Сейчас доложу!
Капитан начал подниматься по красивой беломраморной лестнице, ведущей в покои короля, а герцогиня последовала за ним, и Сен-Валье услышал благоухание роз, которые она обожала и всегда пользовалась духами с этим запахом. Вопреки своему обыкновению, герцогиня Елизавета на этот раз отказалась от излюбленной амазонки и тщательно продумала свой наряд. На ней было великолепное платье из сиреневого бархата — цвет, который она любила больше всего, — отделанное белым атласом, и ожерелье из молочно-белого светящегося жемчуга, которое, как она знала, очень нравилось королю. Сверху она накинула плащ, подбитый черно-бурой лисой. С высокой красивой прической, в элегантных туфельках, герцогиня выглядела блистательно.