Янычар и Мадина

судьбы путь войска пролегал через аул, в котором жила Мадина. Турки не собирались сражаться с черкесами; в худшем случае они забрали бы лучших лошадей и угнали в плен с десяток красивых женщин.
В середине дня войско сделало привал, и вскоре над лагерем заструился ароматный дымок готовящегося плова. Для командиров были раскинуты шатры, простые воины расположились вокруг костров. Молодежь, как водится, сидела отдельно: не оттого, что таков был обычай, просто у молодых янычар были свои интересы, свои разговоры и шутки. Души многих из них пока не огрубели от войны, а в сердцах еще жили юношеские мечты.
Кое-кого интересовала не только военная добыча, но и окружающая природа, обычаи тех стран, через которые пролегал их путь.
– Я никогда не видел таких высоких гор, – задумчиво произнес молодой воин по имени Бекир, глядя на острые зубчатые гребни. – А может, и видел…
– Ты что, не помнишь? – сказал другой, зачерпывая пригоршню горячего рассыпчатого плова и с наслаждением отправляя его в рот.
Обычно питание янычар было довольно скудным – вяленая или сушеная баранина, хлеб, лук да вода, но в сложных, требующих выносливости и сил походах, а также перед важными битвами их кормили вкусно и сытно.
– Может, и не помню! Разве ты знаешь, Ахмед, о том, где родился и к какому народу принадлежишь? – вполголоса произнес Бекир и опасливо оглянулся.
Об этом не принято было говорить – если бы эти слова услышал ага

или его приближенные, то молодой янычар вряд ли избежал бы наказания.
Его товарищ равнодушно пожал плечами, но Бекир не успокаивался.
– Вот ты, Мансур! Неужели тебе никогда не приходилось задумываться о том, кто ты на самом деле? – обратился он к другому янычару, и тот спокойно ответил:
– Я – воин Аллаха. Он направил меня на истинный путь и научил всему, чего я не знал.
– Говорить с тобой – все равно, что беседовать с муллой!

– Бекир рассмеялся и махнул рукой.
Мансур промолчал. Его считали неразговорчивым и нелюдимым. Нельзя сказать, что Мансур сторонился товарищей – как бы там ни было, им приходилось жить в одной казарме, – но никогда не затевал разговоров, и никто не знал, о чем он думает. Этот юноша слыл искусным воином: говорили, что выпущенная им стрела летит дальше ружейной пули и что удар его сабли способен разрубить человека на две половинки. Он служил в пехоте, но при этом прекрасно ездил верхом и отлично плавал. Мансур был безжалостен к врагам, – неприхотлив и вынослив, как и подобает настоящему янычару, но при этом странно равнодушен к деньгам и военной добыче. Казалось, он воюет лишь для того, чтобы воевать.
Лицо Мансура не было смуглым от природы, но оно загорело и обветрилось в походах. Большие синие глаза, оттененные густыми ресницами и бровями, были бы очень красивы, если бы не застывшее в них выражение ледяной отрешенности. Он беспрекословно подчинялся воинской дисциплине, никогда не нарушал приказов. Его нельзя было обвинить в кровожадности – он не убивал стариков и детей, не насиловал женщин. Это был истинный воин, не задающий вопросов о том, какова природа отношений между Богом, человеком и миром, смело и без оглядки идущий вперед и не ищущий для себя иной доли.
– Говорят, здесь живет воинственный народ, – сказал Бекир. – Если так, нам придется нелегко – попробуй-ка, повоюй в незнакомых горах!
– Мы идем сражаться с иранцами, – заметил Ахмед. – Эти земли и без того наши. Да и что тут возьмешь? Посмотрите вокруг! Всюду лишь голый камень… Едва ли в таком месте живут богатые люди!
– Здесь есть то, что есть везде. Женщины… – вкрадчиво произнес Бекир. – Сам ага говорил о том, что горянки дивно хороши!
Янычары любили поговорить о женщинах – как о небесных девах, так и о земных красавицах. Согласно закону они не имели права жениться, хотя высшие чины, как правило, содержали наложниц и имели детей. Остальные довольствовались случайными связями и нередко брали женщин силой.
Мансур не принимал участия в беседе. Однажды, в Венгрии, он решил последовать примеру товарищей: поймал на улице красивую девушку, приволок в пустой дом и бросил на кровать. Мансур был много сильнее и без труда справился бы с ней, но его остановил ее взгляд, полный такого отчаяния и страха, какие невозможно выразить словами. Заглянув в глаза несчастной пленницы, Мансур подумал о том, что на его душу ляжет несмываемая печать угрызений совести. Он разжал руки и отпустил девушку. Позже, в Стамбуле, вездесущий Бекир показал Мансуру дом молодой христианки, с которой можно легко сговориться за пару десятков акче.

И хотя