Испокон веков враги знали: «Русского солдата мало убить…» – потому что на Священной войне «наши мертвые нас не оставят в беде», павшие встают плечом к плечу с живыми, а «ярость благородная» поднимает в атаку даже бездыханных. На Священной войне живые и мертвые исполняют приказ «Ни шагу назад!
Авторы: Кликин Михаил Геннадьевич, Уланов Андрей Андреевич, Каганов Леонид Александрович, Лебединская Юлиана, Кожин Олег, Афанасьев Роман Сергеевич, Синицын Олег Геннадьевич, Вереснев Игорь, Сидоренко Игорь Алексеевич, Дубровин Максим Олегович, Гордиан Александр, Рыженкова Юлия, Минасян Татьяна Сергеевна, Ерошин Алексей, Лукин Дмитрий, Голиков Денис, Голикова Алина, Плотникова Ирина, Чекмаев Сергей Владимирович
следующем бою не будет рисковать. Что все взвесит, рассчитает и не полезет в пекло. Но раз за разом он вызывался на опасные задания и раз за разом ввязывался в самую гущу боя. Он не мог иначе. Зачем напрасно рисковать парням, если в эскадрилье есть он, которого не берет никакая пуля? Иногда ему казалась, что Катя знает о каждом его смертельно опасном подвиге, но никогда в своих письмах она не укоряла его за это.
Первый «Эрликон» окутался облаком пыли, поднятой его снарядами. Расчет второй зенитки бросился врассыпную, не дожидаясь, пока бешеный русский перенесет огонь на них. Еще два орудия, стоявшие чуть в стороне, продолжали молотить. Снаряды свистели вокруг самолета и рвались в воздухе, наполняя его смертоносными осколками. Довернув на оставшиеся орудия, Максим сбросил бомбы и свечой рванул в небо. Краем глаза он проследил, как отбомбились ведомые. Когда отзвучали последние взрывы, зенитки замолкли.
Максим включил рацию, послал в эфир: «Молодцы, ребята. Отлично сработали!» – и посмотрел в сторону багрового заката, полыхающего над самым Берлином.
Ласковое майское солнце согревало московские улицы, воздух был напоен ароматом сирени и отцветающих яблонь. Со дня победы прошло чуть больше двух недель, отгремел парад на Красной площади, однако праздничное настроение не покинуло город. То тут, то там можно было видеть, как нарядно одетая девушка бросается на шею седому красноармейцу. Катили по улицам полуторки, в кузовах, подбоченясь, ехали бравые солдаты, а прохожие улыбались им и махали руками.
Максим возвращался в город со смешанными чувствами. С одной стороны – на его груди красовались две Звезды Героя, он шагал на собственных ногах, радовался теплу и лету. С другой – писем от Кати не было уже два месяца. Что могло случиться? Неужели она не дождалась его каких-то восемь недель?
Встречные девушки улыбались Максиму, парни с откровенной завистью поглядывали на его Звезды и на лихо заломленную пилотку с крылатым пропеллером. Но когда он заходил в подъезд, на душе его было неспокойно.
В подъезде старого дома все оставалось по-прежнему. Как будто и не было никакой войны. Только крашенные масляной краской стены облупились чуть сильнее.
Чтобы не беспокоить соседей, Максим достал собственный ключ, который он хранил в вещмешке всю войну как талисман. Ключ подошел. Максим тихонечко проскользнул длинным коридором коммуналки к заветной двери.
Набрав полную грудь воздуха, спрятал за спину букетик сирени и постучал в дверь.
Некоторое время ничего не происходило, потом с той стороны послышалось шарканье ног.
Дверь отворила седая старушка. Время согнуло ее спину, избороздило лицо глубокими морщинами, выбелило волосы. Максим опешил. Он совершенно не знал, кто эта бабушка и почему она живет в их с Катей комнате. Улыбка на лице застыла, он непроизвольно сделал полшага назад.
– Здравствуйте. А где Катя? – выдохнул первое, что пришло в голову.
– Опоздал ты с войны, солдат. Померла твоя Катя, – ответила женщина надтреснутым голосом и подняла на Максима печальные серые глаза.
– Летчик должен любить свою машину! Без этого и думать нечего подниматься в воздух. Понял, Стриж?
Комиссар полка Егоров заслонил солнце и снова уставился на меня, как на врага народа. Надоело ходить туда-сюда, вот и завис надо мной темной громадиной – не шелохнется.
– Так точно, товарищ комиссар полка!
Чего же тут непонятного?! По три раза на день мне эту любовь к самолету вдалбливают.
Он удовлетворенно погладил усы и начал что-то говорить о щекотке и девушках за амбаром. Значит, занятие уже заканчивается. Самое главное сказано.
В глаза ударило солнце, я зажмурился и уже не слушал Егорова. Что толку? Мое дело – просто кивать да на радость старшим в нужный момент говорить: «Так точно, товарищ комиссар полка!» И летчикам весело, и комиссар доволен.
Хорошее настроение летного состава – залог победы. Поэтому я не обижаюсь, когда надо мной смеются. Пусть, лишь бы фашиста били точнее.
Шут полка из меня получился отменный. Все началось с «экзамена». Я его с треском провалил: не смог выпить граненый стакан водки. Сделал два глотка, а потом закашлялся – аж слезы на глазах выступили. Летчики пододвинули мне закуску и долго смеялись. За своего, разумеется, не признали. Я так и остался для них ребенком, случайно заброшенным в полк. Не товарищ, а дополнительная обуза. Толку в бою никакого, зато посмеяться можно.
Ну и пусть! Чем могу, как говорится, буду Родине полезен.
Раньше-то я, по наивности, думал, что все эти политзанятия проводятся
