Ярость благородная. «Наши мертвые нас не оставят в беде»

что Симонов начал читать стихи. Мне казалось, он рассказывает нам о себе. Рассказывает просто, без поэтических украшений и комиссарской назидательности. Так травят байки у костра:

И, честное слово, нам ничего не снилось,
Когда, свернувшись в углу,
Мы дремали в летящей без фар машине
Или на твердом полу.
У нас была чистая совесть людей,
Посмотревших в глаза войне.
И мы слишком много видели днем,
Чтобы видеть еще во сне.

Я не смог дослушать этот стих до конца. Отвлекся. Мне сразу же вспомнились собственные кошмары. Только усну и вижу, как сверху на меня обрушивается «мессер». Я боялся посмотреть в глаза войне, и война приходила ко мне по ночам. Но Симонов-то про это откуда знает?
Правда, один раз удалось отбиться. На 185-м Поликарпова.
Симонов читал дальше. Про трусость, про подвиги, про войну, но разве все запомнишь? У меня комок к горлу подступил. Я как услышал про СЫНА АРТИЛЛЕРИСТА, так чуть на всю комнату не заревел. С трудом сдержался.
А Симонов продолжал:

Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.

Тут я заметил, что у наших гвардейцев тоже глаза на мокром месте.
А Симонов уже читал про любовь без амбаров и щекотки:

В другое время, может быть,
И я бы прожил час с чужою,
Но в эти дни не изменить
Тебе ни телом, ни душою.
Как раз от горя, от того,
Что вряд ли вновь тебя увижу,
В разлуке сердца своего
Я слабодушьем не унижу.
Случайной лаской не согрет,
До смерти не простясь с тобою,
Я милых губ печальный след
Навек оставлю за собою.

Егоров-то наш не своим делом все это время занимался, подумал я. Лучше бы он писал стихи, как Симонов, и потом зачитывал их нам на политзанятиях. Толку было бы больше. А то: летчик должен любить свою машину! Без тебя не разберемся!
Взвилась в небо зеленая ракета – сигнал на взлет дежурной паре. Где-то рядом с нашим аэродромом появились самолеты врага. Такой поэтический вечер испортили!
Когда я выбежал из КП, в небе уже было несколько зеленых ракет, значит, дело совсем плохо, и надо взлетать всем, кто может. С запада доносился протяжный гул моторов: бомбардировщики. Но солнце клонилось к земле, и я ничего не смог разглядеть. Техники уже стояли у самолетов, а вот летчиков я пока не видел. Под грохот зениток два «мига» выруливали на взлет.
Только бы их не разбомбили на аэродроме! Только бы успели подняться в небо!
Скорее всего будет маневренный бой, тогда и мой «ишачок» себя покажет!
Я взлетел, набрал высоту и сделал круг над аэродромом. Бомбардировщиков не было. Истребителей тоже: ни наших, ни вражеских.
Потом комполка пошутит: «Увидели Стрижа и сбежали». На самом деле они просто перестроились. Не ожидали зенитного огня.
С полосы один за другим поднимались «миги» и «лаги».
В этот раз я решил прямо посмотреть в глаза войне и честно встретиться с врагом лицом к лицу. Сколь можно быть наблюдателем?
Но стоило мне приблизиться к нашим самолетам, как бой уже заканчивался. Я метался от одной группы к другой и каждый раз опаздывал. «Ишачку» банально не хватало скорости. В очередной раз проследив за пикирующим «мессером» и увидев, как наши «миги» ложатся на обратный курс, я вдруг заметил далеко на западе черную точку. Все, прочь сомнения! Я развернул самолет и помчался на врага. «Точка» приближалась. Враг летел мне навстречу. Это не