Ярость благородная. «Наши мертвые нас не оставят в беде»

закрепленные под крыльями, могли. Голубковский «ишачок» взорвался ракетным залпом, и одна ракета догнала «мессер».
– От солнца смотри! – прокричал Голубков сквозь помехи, но Яшка и сам знал.
Вторая, засадная двойка немцев падала от слепящего солнца, и Яшка ватными руками бросил самолет им навстречу, в лобовую атаку.
Запел полной мощью мотор, а Яшка еще ничего не решил. Чуть двинуть штурвал, и «ишачок» брыкнет в сторону, подставит врагу бок или брюхо, а там – спаси меня парашют! Кто осудит? Яшка эти секунды сидел камнем, не в силах двинуть ни рукой, ни пальцем, только давил и давил гашетки. От страха смерти, от страха опозориться… Кто знает, да разве это важно! В последнюю секунду он не выдержал, закрыл глаза и заорал, как младенец, победивший за право на жизнь.
Немец отвернул в последний момент, и пушечная очередь разрезала две единицы на его борту, не дала выйти из пике. Немец не умел совершать подвиги, хотя, в отличие от Яшки, считался смельчаком. Видимо, иногда подвиг выбирает себе хозяином труса.
Яшка открыл глаза и увидел серое небо. В небе не было самолетов, ни гитлеровских, ни наших. Никто, и Яшка в том числе, не знал, как в действительности погиб капитан Голубков, забрав с собой веселого паренька Карла, белокурого рыцаря рейха.
Капитана Голубкова наградили Красным Знаменем, посмертно, но выдать награду оказалось некому, его родные остались в немецкой оккупации, а потом как-то забылось. Спустя шесть десятков лет упорный доктор Перов нашел в архивах приказ, но не орден, давно осевший в чьей-то коллекции, и начал искать иголку в стоге сена – Голубковых в России.
Яшка Кантор прошел войну во фронтовой авиации, не в Гвардейских истребительных полках, где умножали личные победы Кожедуб и Ахмет-Хан, а рядовым небесным пахарем, потому большого счета не имел, чем судьба наградила, тем и был богат – несколько сбитых врагов и сам падал не раз.
В Камышовку он приехал еще только раз. Когда увидел в новостях поднятый из болота самолет с едва различимым рядом звездочек на борту.

Часы в уголке экрана показывали пять минут двенадцатого. Пять минут назад мне следовало выйти на дежурство. Понятно, что пять минут не опоздание, и никто из наших с такой точностью не ходит, но все равно неловко – мое ведь дежурство, сам вызвался. А чем я занят вместо этого? Сижу в дурацком чате, где собираются совсем другие люди и не бывает никого из наших ребят, беседую с очередным виртуальным троллем. Бог, который собрался уничтожить человечество, если ему сейчас не доказать, что этого делать не надо! Ну-ну. На миг мне почудилось, что вот-вот в стене комнаты прямо на стареньких обоях с лотосами откроется тайная дверь в параллельный мир. Но обои оставались обоями, и было слышно, как за стенкой в маминой комнате уныло бубнит телесериал, методично выливая в окружающее пространство свою немудреную копоть: ножи, бомжи, кабаки, проститутки; кого-то пытали хмурые наигранные бандиты, а их ловили такие же хмурые отечественные менты… Туда точно не хотелось. Если человеческий мир подлежал уничтожению как недостойный, то начинать следовало с телевизоров. Я откинулся на спинку кресла. Интересно, а как вообще можно решить подобное доказательство? Пожалуй, только методом от противного. «Апагогия – лучшее средство от демагогии», – как любит повторять наш препод матлогики Захар Валентинович по кличке Завал. Я снова искоса бросил взгляд на стену, но никаких дверей не открывалось. Вдруг само собой распахнулось окно – почти на весь дисплей. Видно, задел мышку, и оно развернулось. Это было очень своевременное приглашение: часы уже показывали четверть двенадцатого, пора дежурить. Я захлопнул браузер вместе с нашим странным чатом, поленившись сегодня даже попрощаться, вместе с десятком прочих страничек, оставшихся от безуспешных попыток найти в поисковиках задачки по сопромату, подвинул ближе клавиатуру, потер ладони друг об друга и распахнул свое заветное окно на весь экран, забыв о чате, о сопромате,