Ярость благородная. «Наши мертвые нас не оставят в беде»

в фашистском логове – куда лучше развеять его геройский прах в горах Аргентины. К тому же здесь с минуты на минуту может появиться полиция, а у нас еще не все закончено с Карлом Отто.
Мы положили Пашку в салон джипа на заднее сиденье, сложили крест-накрест руки на груди, а скотчем приклеили остатки пластида на его живот и блок возврата, который так ему и не пригодился…
Тимур сел за руль, а в открытый железный кузов мы бросили Отто и сами забрались туда с Анкой, держа автоматы на изготовку. Анфюрер изредка принимался мычать и извиваться, но шансов на побег у него, понятное дело, не было.
Джип тронулся. За кормой остался бетонный забор и сброшенные с петель железные ворота с надписью «Villa Bavaria». Но вскоре и они исчезли за поворотами шоссейки. В голове не умещалось, что Пашка погиб – казалось, что он временно вылетел из этапа игры, как бывало почти каждый день. Наверно, я мог сделать волевое усилие, напрячь извилины и убедить себя в том, что Пашка умер по-настоящему. Но я решил пока об этом не думать. Похоже, то же самое чувствовали и Анка, и Тимур в своей кабине.
Попетляв по шоссейке, Тимур свернул в лес, чтобы с дороги не было видно джипа, остановился и вышел из кабины. К тому времени он потерял много сил и дышал тяжело. Бинт на плече промок насквозь, а обезболивающего оставался последний тюбик.
Здесь пришло время анфюрера. Мы вытащили старика из кузова, отволокли в лес подальше от джипа, приставили к дереву и обмотали скотчем.
– Последнее слово, – объявил Тимур и разрезал скотч на его губах.
Анфюрер некоторое время молча разминал губы, а затем произнес:
– Я готов к смерти. Мне часто снилась моя смерть. Я летел в огненную бездну вниз головой, ногами кверху. Это было страшно. Сегодня я счастлив встретить смерть стоя. Я счастлив принять пулю врага как солдат: твердо стоя ногами на земле, с гордо поднятой головой!
Тимур посмотрел на меня:
– Я правильно понял, о чем он?
Я с отвращением кивнул.
– А давай-ка его привяжем иначе, – предложил Тимур. – Делов-то…
И, хотя Отто не мог понимать русский, но словно бы почувствовал, о чем речь – лицо его протестующе исказилось, но Тимур ловко заклеил ему рот.
Мы перевернули Отто, поставив на голову, и вновь примотали к дереву.
– Теперь ты как во сне, – удовлетворенно сказал я по-немецки и отошел.
Анфюрер глянул на меня снизу налитыми кровью глазами, а затем обреченно закрыл их и слабо-слабо улыбнулся.
Тимур шагнул к Отто и начал сухо говорить. Сразу было видно, что он подготовил эти слова заранее. Язык он знал неважно, к тому же чувствовался сильный русский акцент, но говорил коротко и по делу.
– Я волен объявлять вердикт, – медленно и отчетливо чеканил Тимур по-немецки, разбрасывая между словами длинные паузы. – Карл Отто Зольдберг – анфюрер НСДАП. Преступнофашист, садист, убийца, войноразжигатель. Мир не даст таким грехам прощений! Даст их смерть!
– Даст их смерть! – повторили мы с Анкой.
– Еще кто-нибудь хочет сказать? – Тимур обернулся.
Я не собирался говорить, но вдруг что-то нахлынуло – я шагнул вперед и начал. Говорил я долго, все больше распаляясь, а в конце стал бить ногой анфюрера – раз, другой, третий. По морде, по этой скотской морде, которая искалечила миллионы жизней.
Затем я взял себя в руки и обернулся. Тимур и Анка молчали.
– Я не знаю немецкого, – сказала Анка. – Я итальянский учила.
– В общих чертах, я говорил ему сейчас про немецкий народ, который нацисты зомбировали и пустили на мясо. И про наш советский народ, который сумел дать отпор ценой немыслимой крови. А потом я говорил про своего прадеда, которого фашисты сожгли в танке. И про тетю Люду, которую фашисты расстреляли со всей деревней, когда мстили за партизан. А потом я не помню – говорил про Пашку, про дочку лидера сопротивления, которой он вырвал кишки, снова про Пашку…
Анка шагнула вперед.
– Ну а теперь я скажу, – колюче произнесла она, засунула руку в карман кожанки и вдруг вынула тонкий ножик-раскладушку, щелкнув им в воздухе. – Теперь послушай меня, сука Карл Отто. В одном маленьком городке Нежин жил мой прадед – Иосиф Каплан. И его старшая сестра Берта. Родители их умерли рано, у них никого не было. Им ничего не светило в маленьком городе Нежин. Сестра с четырнадцати лет пошла работать на швейную фабрику, чтобы братик мог учиться в школе. Он был очень толковым, мой прадед – он брал интегралы в двенадцать лет.
Анка задумалась.
– Вообще-то, – аккуратно вставил я, воспользовавшись паузой, – он вряд ли понимает по-русски.
– Это как раз неважно, – медленно ответила Анка, не оборачиваясь. – Он сейчас поймет. Все поймет. Но я не для него говорю, а для них… Берта вырастила моего прадеда, и он поступил в Ленинградский