Ярость благородная. «Наши мертвые нас не оставят в беде»

никакого движения.
– Родин! – снова позвала Валюха. – Чего ты больше всего боишься?
Определенно, эта девчонка не могла молчать больше минуты.
– Немцев проспать, – ответил Серж. – Главстаршина с меня тогда голову снимет. Если жив останусь.
– А я, знаешь, чего боюсь? Что убьют, и тянучек больше не попробую.
Сзади под чьими-то шагами заскрипела мерзлая щебенка. Серж повернулся. Замполит снова привел своего немца. В руке у него был помятый «матюгальник» – жестяной рупор. Под ложечкой тоскливо заныло: в прошлый раз, в ответ на пропаганду, немцы устроили шквальный минометный обстрел и едва не накрыли роту вместе с агитаторами. Хотя какая, к черту, рота – осталось их тут от силы человек двадцать. А тут еще пристроились они с «матюгальником» своим в соседней комнате. Курт через пролом кивнул Сержу с Валюхой и улыбнулся – узнал, значит. Нос ястребиный свой потер, шапку на уши натянул – и за работу. Зовет в рупор своих по именам, сдаться приглашает.
– Шла бы ты отсюда, – сказал Серж, – сейчас обстреливать начнут.
– Не, – ответила девчонка, – здесь не так страшно.
Первый снаряд с протяжным свистом влепился в стену третьего этажа минут через пять, разбросав по сторонам облака дыма и пыли. Осколки бетона защелкали по стенам.
– В подвал! – крикнул замполит. – Эй, контуженный! Как тебя… Жить надоело?
Серж забросил девчонку на плечо, прихватил винтовку и кинулся к лестнице. Тридцатисемимиллиметровые уже вовсю рвались на уцелевших верхних этажах, осыпая все вокруг дождем щебня и мусора. Недалеко рухнул наружу кусок стены, и пространство исчезло в облаке пыли. По лестнице они скатились на ощупь.
– Вот черти! – осклабился замполит, отряхивая рукава полушубка. – Не нравится наша пропаганда. Ишь, как озлобились. Давно ли сами кричали: «Рус, Вольга буль-буль!» Вот тебе и «буль-буль».
Курт грустно усмехнулся. Замполит вытащил пачку «Казбека» и угостил немца. Они закурили, прикрыв огонек от сыплющейся пыли.
– Пусти! – пискнула девчонка.
Серж заметил, что все еще крепко держит ее за руку, и отпустил. Замполит порылся в кармане и выудил оттуда кусочек сахару, облепленный крошками табака.
– Держи-ка, Валюха-муха, для тебя берег, – сказал он.
Девчонка немедленно положила сахар в рот и зажмурилась от удовольствия. Снаряды продолжали рваться, сотрясая подвальные перекрытия и вышибая из щелей мелкую сухую пыль, которая осыпалась, тихо шелестя, как иней.
– А тебе не знаю, что и дать, боец Родин, – подмигнул замполит, – курить ты не куришь, а сахару больше нет. Как, обвыкся уже?
– Почти, – ответил Серж.
– А главстаршина говорит – обвыкся. Даже предложил тебя в комсомол принять. А я думаю: рановато пока. Приглядеться надо попристальней, как покажешься. С виду-то хлопец геройский, а нутро – оно и подвести может. Как сам-то думаешь?
Серж пожал плечами:
– Не знаю.
– Вот-вот. Решительности в тебе не хватает. Огонька. Задора боевого. Понимаешь? Молодой вроде, а как столетний старик. Скучно тебе жить, Родин, как будто все перевидал уже и все знаешь.
– А вдруг правда знаю?
– Чего знаешь?
– Да чего… Все наперед. Скажем, когда война кончится.
Замполит рассмеялся:
– Удивил! Это даже Валюха знает. Знаешь, Валюх?
– А то! – ответила девчонка.
– Ну, и когда? Когда?
– Такой большой, а не знаешь, эх ты! Когда всех фашистов побьем в Берлине!
Серж снова пожал плечами. Очередной снаряд не ахнул наверху, и неожиданно наступила тишина. Где-то трещало пламя, пожирая уцелевшее дерево. Замполит затушил окурок.
– Не дадут заскучать, гады. Сейчас полезут. Очень мы их допекли своим рупором. И контора эта заводская им хуже кости в горле. Давай-ка наружу. А ты, Курт, сиди тут. Ферштеен? Хальт, хальт. Валюха, присмотри за ним.
Прежнюю позицию было не узнать – на нее рухнул кусок стены, похоронив под грудой щебня гранаты, сидор и котелок. Попытаться их откопать было некогда: в проломах заводской стены замелькали серые шинели, со второго этажа по ним ударил пулемет, вокруг защелкали хлесткие винтовочные выстрелы, торопливо затрещали ППШ и трофейные МП-40. Серж пристроился за выступом разбитого окна и тоже принялся стрелять.
В горячке боя было почти невозможно понять, попадает он в кого-то или нет. Выстрелы сливались в сплошной треск. Серые фигуры падали, поднимались, и снова падали, и снова поднимались. Некоторые оставались лежать. Серж передергивал тугой затвор, нажимал спуск, и снова все повторялось, только с тем, что враги подкатывались ближе. Серж совсем не был уверен, что продержится, если дело дойдет до рукопашной – колоть штыком ему не приходилось. И тут в его коленку ткнулось