За гранью

пальцев, и Мэгги почувствовала, как по телу прошла легкая дрожь. Ей захотелось отдернуть руку или отодвинуться. Всего несколько минут назад она мечтала сблизиться с кем-то, поделиться с другой женщиной своим несчастьем, а вот теперь прежней уверенности уже не было. Она ощущала себя слишком открытой и незащищенной.
— Простите, если мои слова смутили вас, — сказала Мэгги неожиданно твердым голосом. — Но вы спросили, и я ответила.
— Это вы меня простите! — воскликнула Люси, сжав запястье Мэгги. Пальцы у нее были на удивление сильные и холодные. — Я спросила, потому что мне это действительно важно, а вы расстроились. Ну что я вечно лезу… И все же, неужели это возможно?! Чтобы кто-то мог вас… Вы кажетесь мне такой умной, так умеете владеть собой.
— Да, я тоже так думаю: как такое могло случиться со мной? Не с другой женщиной — бедной, менее удачливой, необразованной, глупой? А со мной?
— И как долго?.. — выдохнула Люси.
— Как долго я терпела, до того как ушла?
— Да.
— Два года. Но не спрашивайте, как я могла столько времени выносить издевательства: не знаю. Я сейчас пытаюсь разобраться в этом со своим психотерапевтом.
— Понимаю. — Люси ненадолго замолчала, осмысливая услышанное. — И что же в конце концов заставило вас решиться и бросить его?
Мэгги недолго помолчала, потом ответила:
— Однажды он зашел слишком далеко, сломал мне челюсть и два ребра, не говоря уже о повреждении внутренних органов. Меня положили в больницу. Во время лечения я предъявила ему обвинение в нападении. И знаете, не успела я подать заявление, как тут же захотела его отозвать, однако полиция мне не позволила.
— В смысле?
— Я не знаю, как это делается здесь, но в Канаде, если предъявляешь обвинение в нападении, расследование начинается вне зависимости от твоего желания, ты не можешь передумать. В общем, вынесли решение о судебном запрете — Биллу не разрешалось ко мне приближаться. Две недели прошли спокойно, без происшествий, но потом он заявился домой с цветами, желая поговорить со мной.
— Ну а вы?
— Я закрыла дверь на цепочку и не впустила его. Он раскаивался, умолял, падал на колени, обещал дать клятву на могиле своей матери. Все это он проделывал и раньше.
— И нарушал свои обещания?
— Каждый раз. Ну, потом он перешел к угрозам и оскорблениям, начал ломиться в дверь. Я позвонила в полицию. Они приехали и арестовали его. Выйдя, он снова стал преследовать меня. Тогда один из друзей предложил мне на время уехать, и чем дальше, тем лучше. Мне было известно об этом доме на Хилл-стрит. Это дом Руфи и Чарльза Эвереттов. Вы их знаете?
Люси покачала головой:
— Я видела их всего один раз. Да и то недолго.
— Неудивительно. Чарльзу предложили год поработать в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Приступать к работе надо было в январе. Руфь поехала с ним.
— А как вы познакомились с ними?
— Мы с Руфью коллеги. Мир действительно тесен.
— Но почему вы все-таки выбрали Лидс?
Мэгги улыбнулась:
— А почему бы и нет? Во-первых, тут меня ждал дом Эвереттов, а во-вторых, мои родители выходцы из Йоркшира. Я же родилась в Роудоне, но мы уехали оттуда, когда я была совсем ребенком. Мне показалось, что это идеальное разрешение ситуации.
— Значит, вы живете в большом доме через улицу совсем одна.
— Так и есть.
— Я, по-моему, ни разу не видела, чтобы кто-то входил в ваш дом или выходил из него.
— Сказать по-честному, вы, Люси, первый человек, с которым я вступила в разговор с тех пор, как обосновалась здесь, если не считать моего врача и моего агента. И в этом не окружающие люди виноваты, просто я сама вела себя… надменно и высокомерно. Старалась держаться в стороне.
Рука Люси все еще покоилась на запястье Мэгги, хотя уже не сжимала его.
— Ничего удивительного, особенно после всего, что вам пришлось пережить. А он не поехал за вами?
— Едва ли. Думаю, ему неизвестно, где я нахожусь. Правда, несколько раз мне кто-то звонил по ночам и сразу вешал трубку, но вряд ли это он. Все мои друзья поклялись, что не скажут ему, где я, а с Руфью и Чарльзом он незнаком. Он никогда не интересовался ни моей работой, ни моей карьерой. Я вообще сомневаюсь, знает ли он, что я в Англии… хотя вполне мог докопаться.
Ну все, решила Мэгги, необходимо менять тему разговора. Она чувствовала себя отвратительно: в ушах стоял звон, пол уходил из-под ног; цветные стекла крыши вращались над ее головой, словно в калейдоскопе; мышцы шеи свело — такое случалось с ней всегда, когда она подолгу думала о Билле. Психосоматическое расстройство — называет эти симптомы ее врач. Да ей-то не легче, как