В космосе может произойти всякое. Особенно — в дальнем! А уж что творится на далеких планетах — знают только фантасты!Читайте в новом сборнике рассказы и повести ведущих отечественных мастеров жанра — Владимира Михайлова, Василия Головачева, Владимира Васильева, Александра Громова, Леонида Каганова, Алексея Калугина, Юлия Буркина, Владимира Ильина и других замечательных авторов.
Авторы: Головачев Василий Васильевич, Галина Мария Семеновна, Афанасьев Роман Сергеевич, Синицын Андрей Тимофеевич, Байкалов Дмитрий Николаевич, Васильев Владимир Германович, Юлий и Станислав Буркины
Научил тут я его в “башню” играть — быстро схватил. Даже, пожалуй, слишком.
Гришка, оказывается, по специальности “диверсант” — за игрой проболтался.
Усмехаюсь:
— Ну, ты как диверсант, что скажешь: можно свалить отсюда? Чисто теоретически?
— Нет, — не колеблясь, уверенно.
И снова выиграл. Масть ему так и прёт. Все же хорошо, что мы решили без “интереса” резаться. Не то худо бы мне пришлось.
Сдаю.
— Значит, так и тухнуть нам в стальной конуре? Среди железяк, копошащихся, словно вши, в этом каменном трупе? Так и жрать переработанный мусор?
Глядя в карты, пожимает плечами.
— На воле люди и похуже живут.
Прищуриваюсь.
— Ни за что не поверю, что ты никогда не хотел сбежать.
Вскидывает взгляд. Глядит долго, с интересом.
— Однажды я мог. Не здесь — на пересылке.
Пауза.
— Ну и?
Отложил карты. С ногами на койку залез. Рассказывать приготовился.
— Когда уже готово все было… в общем, сон мне приснился… особенный. Будто сбежал я. И жизнь прожил в бегах. И неплохо прожил. Но вот подошла она к концу. И представляешь, Локи, вижу я свою жизнь всю-всю зараз, словно на одном листе. Вижу грех, за который сижу. И вижу, что для меня лучше было бы здесь за него отсидеть. А вот сбежал я — и сколько бы потом добра ни сделал, этой зияющей дыры греха не закрыть. Только отсидкой ее закрыть можно было.
— Мутотень какая-то.
— Ну, это я, значит, неправильно объясняю, — поворачивается к иллюминатору, — но тогда очень мне это в душу запало.
— И ты остался?! — Тут уж и я бросаю карты. — Променять свободу на бредовый сон? Брешешь!
Снова он ко мне, глаза в глаза.
— А что свобода? С Христом, — говорит, — я и в тюрьме свободен, а без Него и на воле тюрьма.
— Ну-ну! — усмехаюсь я, а про себя завидую.
Все-таки что-то настоящее здесь чувствуется… Страсть, как завидую! И не сплю следующей ночью, и гляжу на черный силуэт этого чудика. А он тоже не спит. Повернулся ко мне спиной и бормочет что-то себе под нос. И правой рукой все обмахивается, словно комаров отгоняет.
Эх, сюда бы хоть одного комарика! Ну какая-то живность… Пусть бы гудел себе всю ночь… Пусть бы кусал… Эх!
— Локи! Локи! Локи!
Кис, Содом и Гришка водят хоровод вокруг меня. Они срывают с себя ошметки плоти, раскрывая извивающиеся стальные скелеты. Глаза-диоды пылают красным светом.
Они зовут, выкрикивая мое имя. Если отзовусь — превращусь в андроида. Руками зажимаю рот. Только бы ничего не сказать. Только бы…
Челюсти против воли раскрываются.
Крик!
Просыпаюсь в поту.
Сегодня у нас событие — к Гришке пришел священник. Оказывается, можно вызвать себе попа, иногда они облетают астероидные тюрьмы.
Интересный такой. Борода у него. Рыжая. Крест на груди. Одежда черная до пола, вроде халата. Долго они с Гришкой шепчутся, я не подслушиваю, смотрю на звезды в иллюминаторе. Гришка тоже звезды любит. Говорит, мол, это — икона величия Божия.
Священник встает, Гришка кланяется и складывает ладони лодочкой. Сам так и светится. Конечно, ведь это настоящее. Эх, вот бы и мне… Постой-ка… А почему нет? Я вскакиваю.
— Отец!
— Да?
И тут в голове стреляет: “Вот же “кукушка” — поп! Точно! Кому еще арестанты все выложат?” Застываю на полушаге.
— Я… ну… можно вас потом… как-нибудь вызвать?
Рыжий бородач пожимает плечами.
— Направьте запрос на имя начальника. Во время следующего облета вас посетят — я или кто-то другой.
— Спасибо.
— Не за что.
Дверь отходит сторону, выпуская священника в коридор. На душе коричневой накипью оседает досада. Откуда она взялась?
— Ну что ты лыбишься? Чего тебе твой поп наговорил?
— Он знает.
— Что знает?
— Что я не убивал.
У меня челюсть так и отпала. А этот сидит по-турецки и сияет, как солнышко.
— Оговорили меня, Локи. Вот и сел я. А к нему на исповедь настоящий убийца приходил.
— И что теперь?
— Ничего. Так и буду сидеть.
— То есть как? А поп разве не донес?
— Да ты что? Тайна исповеди! Ему нельзя. Но меня и то греет, что хоть кто-то знает: я не убивал. И матери он моей написал анонимно. Здорово-то как! Слава те, Господи!
— Эй, а как же сон тот? Это что, все гон был?
— Да нет, Локи. Есть мне за что сидеть. Другие грехи.
— Какие еще?
— Ну… — запнулся. Глаза опустил, улыбка слезла. — Как-то залетела от меня… подруга одна. А я ей — твои проблемы, пошла вон. Испугался, в общем. Думал, зачем жизнь осложнять? Может, это и не мой ребенок. А она вот… с моста и — все. Нашли через несколько дней… — Опять в стену смотрит. — Мне во сне том… она-то и показывала лист… с моей жизнью.
Тишина. Звездные россыпи за иллюминатором. Гришка на прогулке. Неспокойно.
