Закон Дальнего космоса

что основные кости целы. Анжи и Этьен-Жерар недвижно лежали там, куда их шмякнуло.
Оба были живы, хотя и лишены сознания. Забегая вперед, скажу, что Анжелику нам удалось привести в чувство примерно через час, а Этьен-Жерар не избежал анабиозной камеры, где и скоротал время до самой Земли. Даже с помощью Сократа мы не могли спасти его сами и лишь залечили бы до смерти.
Но все для него кончилось хорошо. Ныне он жив-здоров, получил страховку, вложил в прибыльное дело и доволен судьбой, хотя, говорят, боится летать даже на самолете…
Субпространственного прыжка я не почувствовал. Он мгновенен и чреват легкой дурнотой, не более. Неудивительно, что никто из нас ничего не заметил. Уговорите кого-нибудь пощекотать себя и одновременно ударить кувалдой по лбу — почувствуете ли вы щекотку?
Сократ, однако, не врал и не сошел с ума.
— Приехали, — деревянным голосом сообщил Петер.
— Это Солнце? — чуть подняла бровь Марта, разглядывая маленький желтый диск на обзорном экране.
— Оно самое, — ответил я. — Если хочешь, проверю.
— Хочу.
Вне всякого сомнения, это было Солнце. Каждый из нас понимал: какая-то сила подхватила “Вспышку” и загнала в Канал. И вот мы дома. Неясно только — какая сила?
Но проверить, куда нас вышвырнуло, все-таки не мешало. Сто процентов уверенности всегда лучше, чем девяносто девять.
Физические характеристики звезды совпадали с солнечными. Я приказал Сократу рассчитать карту гравитационного поля и вывел ее на монитор. Вот и планеты… все на месте. Здоровенная вдавлина в силовых линиях — это Юпитер. Мелкая рябь — главный пояс астероидов. А вот и Земля. Видна, кстати, невооруженным глазом.
И все же я обрел полную уверенность не раньше, чем поймал по радио незамысловатый мотивчик популярной песенки. И это было как печать на документе. “Сим удостоверяется…” Земля, наша Земля, и думать нечего.
Очень скоро мы установили связь с лунной базой, а там поначалу вообразили, что шалят какие-то кретины. Потом началось… Нам категорически запретили пользоваться катером для возвращения, погнали к нам специальный корабль, а пока он шел, совершенно замучили всех пятерых, выпытывая подробности случившегося, да еще пообещали, что по возвращении на базу каждому из нас придется написать отчет. Иного ждать и не приходилось.
За черновик отчета я сел немедленно.
— Умно, — только и сказала Марта своим знаменитым контральто, выпросив у меня почитать мое творчество. Правда, сначала громко фыркнула, а затем уже похвалила.
— Советую и тебе написать в том же духе, — отозвался я. — Только факты. Никаких мыслей и, главное, никаких видений. Голые факты и ничего больше. На Земле и без нас хватает любителей складывать два и два.
— Отчего ты решил, что у меня были видения? — осведомилась Марта столь заинтересованно, что я понял: попал в точку.
— Мне так кажется. Я же их видел, хотя к галлюцинациям не склонен. Вселенная решила нам кое-что показать, ценю ее любезность. Могла бы просто прихлопнуть. Лабораторная мышка добралась до камеры и обслюнявила объектив. Мышку взяли за хвост и вернули к другим мышкам. Только это и произошло, разве нет? У Вселенной есть инструменты для самопознания помимо человечества. Нам нечего зазнаваться — мы не инструмент, а всего лишь объект, да еще, кажется, не из самых важных. Но писать об этом в отчете я не стану.
— Ты видел разумную Вселенную? — прямо спросила Марта.
— А ты?
— Скажи ты первый.
— Не скажу.
— Не хочешь, чтобы тебя сочли психом?
— Само собой, — кивнул я. — Удовольствие маленькое. Нет уж, болтать лишнее себе дороже. Космос не пуст — пусты лишь наши головы. Неужели ты думаешь, что нас послали в иную галактику за знанием?.. Не думаешь? Вот и умница. Налогоплательщики не готовы оплачивать правду о себе. На самом деле нас послали за подтверждением тезиса: во Вселенной нет ничего важнее человечества…
— Мы и так это знаем, — перебила Марта.
— Да, но субъективно. А нам мало. Нам надо строго доказать то, что интуитивно понятно любому самодовольному болвану — человечество самая передовая и ценная форма материи во Вселенной. И тогда болван крякнет от удовольствия, улыбнется и почешет живот. Не обманывай себя — мы несли вахту ради болванов.
Она даже не попыталась возразить — заметила только, что я удивительно умею портить людям настроение. И еще поинтересовалась, собираюсь ли я предупредить Хорхе, Анжи и Петера, чтобы они излагали лишь проверяемые факты и притом как можно суше?
Я ответил, что незачем — они не дурнее меня.
Мы долго молчали. Что остается делать после того, как расстался с иллюзиями? Наверное, взрослеть. Но взрослеют не сразу.
Возможно, когда-нибудь повзрослеем мы все.