В космосе может произойти всякое. Особенно — в дальнем! А уж что творится на далеких планетах — знают только фантасты!Читайте в новом сборнике рассказы и повести ведущих отечественных мастеров жанра — Владимира Михайлова, Василия Головачева, Владимира Васильева, Александра Громова, Леонида Каганова, Алексея Калугина, Юлия Буркина, Владимира Ильина и других замечательных авторов.
Авторы: Головачев Василий Васильевич, Галина Мария Семеновна, Афанасьев Роман Сергеевич, Синицын Андрей Тимофеевич, Байкалов Дмитрий Николаевич, Васильев Владимир Германович, Юлий и Станислав Буркины
ни к черту, — осудили люди.
— А разгонные характеристики? О грузовместимости вообще молчу…
— Жаль, не хватает сырья…
— А планеты на что?! Конструкторы кивнули. Затем кивнули снова.
И кивали много раз.
И стал звездолет большим-пребольшим — во всю обозримую Вселенную. Не считая, понятно, той малости, что осталась за полем зрения. И все были довольны. А от звезды к звезде людей стал возить внутризвездолетный межпалубный лифт.
Вначале лифт был маленьким…
Когда на первом курсе у нас было творческое задание — моделирование пословиц, поговорок и всяческих идиом, исходя из довольно странных вводных, — общий восторг вызвал такой перл: “хвастается, как родитель”.
По крайней мере, мои охватили своим хвастовством весь город. Не осталось грудного младенца, который бы не знал, что Сашка Зенин принят в Академию астронавтики на факультет гипнолингвистики. Особенно деды с бабками старались, загибая пальцы: во-первых, стипендия огромная, а в дальнейшем — оклад и премиальные просто астрономические; во-вторых, пенсионный стаж короткий (это они особенно подчеркивали, гипнолингвист в тех редких случаях, когда работает, пашет с такой нагрузкой, что год за десять, хотя сам этого сперва не замечает); в-третьих, его берегут, все переходы он проводит в анабиозе (слово “перелет” я истребил из семейного обихода раз и навсегда, это воробей летает, а суда ходят, в особых случаях бегут); были еще в-четвертых, в-пятых и в-тыщу-двести-сорок-пятых.
А я, честно говоря, сунулся на гипнолингвистику с горя, потому что не прошел на факультет полевой разведки по физическим данным. Тренируйся хоть до инфаркта, а против собственной анатомии не попрешь…
Но я знал, главное — зацепиться. Когда окажусь в экипаже, тогда и разберемся, кто тут больше подходит для полевой разведки!
Нельзя сказать, что из меня получился блистательный гипнолингвист. Я попал на факультет по результатам тестирования — то есть у меня изначально была почти не развитая способность к считыванию, а также сидящая в какой-то очень глубокой щели промеж извилин способность к системному анализу. Вот ее из меня долго выманивали! Даже чуть не отчислили. Но я удержался и стал специалистом не хуже прочих. На последней практике, а выкинули нас на восточном побережье Африки, я заговорил на местном языке после двадцатиминутного прослушивания. Это хороший результат, у нас были ребята, кому хватало и десяти минут, но ведь все зависит от текстов, которые слышишь, от обстановки, от инфонасыщенности, а некоторые дикари умеют ставить блоки, что кажется нереальным, однако встречается чаще, чем хотелось бы. Между прочим, прокрутка в голове белого шума для охотника — тоже оружие, потому что иная дичь имеет не меньше способностей к гипнолингвистике, чем наш первокурсник.
После Академии я был направлен в транспортный флот в должности лейтенанта и прикомандирован к Главной инспекции. Была у них там неизвестно зачем штатная единица “гипнолингвист-психолог”. Наверно, на случай аварии инспекционного лайнера с начальством где-нибудь совсем на периферии. Я там взвыл от скуки, а потом ребята перетащили меня на экспедиционный борт, и все решилось буквально в двадцать четыре часа. Я даже не понял, куда и за каким чертом меня несет, как шлепнулся в анабиозный саркофаг.
А потом я проснулся.
Собственно говоря, именно к этому меня и готовили. Лечь в ванну на борту, а открыть глаза где-нибудь за альфой Центавра. Но и в кошмарном сне мне бы не привиделась такая картина: я лежу по уши в грязюке, а надо мной — чумазая рожа Люськи фон Эрдвиц, рот в крови — губа прокушена, а дрожащий голосишко причитает:
— Ну, Сашка, ну, Сашенька, миленький, солнышко, давай, просыпайся!.
— Какое я тебе солнышко?! — еле произнес я.
Нас испытывали на переносимость анабиоза, но тогда с каждым нянчилась бригада медиков. Стоило открыть глаза — вот тебе таблеточка, вот тебе кислородный коктейль и вот тебе ароматерапия!
Тут была такая ароматерапия, что меня чуть не вывернуло.
— Люська, кто из нас обделался?..
— Чтоб ты сдох! — ответил Люська. — Это же болото! Откуда я знаю, кто здесь нагадил?
— А мы, значит, прямо в кучу приземлились?
Я сел. Голова плыла сквозь радужные облака. Люська поддержал меня.
Его дражайшие предки с трудом нашли бы на глобусе свой ненаглядный фатерлянд, но вот назвать сына Люсьен-Мария — на это их хватило, это они проделали без посторонней помощи. Люсьен-Мария фон Эрдвиц! Убиться веником! Особенно если представить себе этого фона на его доподлинной, а не исторической родине — в Челябинске.
Его в экипаже пробовали звать Машкой,
