ухоженной. Джессика догадывалась, что в тропиках тропинки быстро стали бы непроходимыми. Ему нужен хотя бы один садовник, чтобы остров не превратился в джунгли.
— Я нанимаю трех садовников, и они работают круглый год. — Он зевнул, и ей тут же захотелось зевнуть. От жары. — Когда меня нет, Вики и Сэнди, домоправительницы, сейчас они здесь, дважды в неделю добираются сюда на лодке, чтобы навести в доме порядок и проверить, все ли на месте. Здесь часто бывают мои друзья, моя семья и просто добрые знакомые.
— От такой жары тянет в сон, правда? — Джессика вежливо начала готовить оправдание бегству. Он повернулся к ней и словно прочел ее мысли.
— Я считаю, что спать днем — обидная потеря времени. Вы так не думаете?
— Нет.
— Почему бы нам не совершить маленькую прогулку? Я хочу вам кое-что показать.
— Что? — Джессике не удалось скрыть панику. Он встал, ожидая, что она последует за ним. Но она продолжала сидеть.
— Вы что-то говорили, — равнодушно произнес он, о рутинном существовании, в котором нет ничего волнующего. Но вы не хотите сделать и шага в сторону от вашей тщательно изученной тропинки. Почему?
— Что бы ваши слова могли означать? — Она смотрела вверх на него, закрыв рукой глаза от солнца.
— Я предложил вам кое-что. Ваша моментальная реакция — в этом нет ничего любопытного. Из предосторожности. Вы ведете себя так, будто все, чего вы не знаете, неприятно. Ведь именно поэтому вы не хотели ехать сюда? Испытать что-то неординарное страшно? — Он повернулся и пошел. Джессика вскочила и, спотыкаясь, побрела за ним, приспосабливая свой шаг к его. Руки сложены на груди. Губы сжаты. На лице выражение самообороны.
— Это несправедливо! — запыхавшись, выдохнула она и вытерла ладонью лоб. Футболка, надетая поверх бикини, прилипла к телу, точно вторая кожа.
— Несправедливо, но действует. — Он многозначительно вскинул брови. В этом проблема с правдой. Заставить человека крутиться вокруг нее, с дьявольским упорством доказывая, что это ложь.
— Смешно. Любительская психология домашнего приготовления.
— Вы вполне могли бы отступить и отправиться на сиесту, — равнодушно предложил он.
— Я никогда не говорила, что мне нужна сиеста! Теперь они вошли в дом. Слава богу, здесь было прохладнее. Она быстро огляделась, нет ли кого поблизости. Но они находились в нежилой части дома.
— Хорошо… — Он засунул руки в карманы шорт цвета хаки и вроде бы готовился выдать важную мысль. — Вы всегда могли бы укрыться с книгой в дальнем углу дома.
— Вы.., невозможный!
— Потому что я причиняю вам величайшее неудобство, заставляя думать? Правда обижает. Разве не об этом говорят ваши слова?
— Вы полагаете, что вам позволено лебедем плавать вокруг людей и мимоходом выносить вердикты в их адрес? По-вашему, вам разрешено вслух высказывать суждения, независимо от того, хотят их слушать или нет? — Она отвернулась и сделала шаг, чтобы уйти. Он схватил ее за руку и повернул лицом к себе.
— Скажите мне, раньше никто в жизни не критиковал вас?
, Джессика стояла с красным лицом, замерев и вздрагивая от напряжения.
— Множество раз, — услышала она свой голос, из-за того, как я выгляжу, из-за друзей, которых у меня никогда не было, потому что мне не разрешалось их иметь, из-за отметок, которые никогда не были достаточно хороши.
— Ваш отец? — тихо спросил Бруно.
— Его никогда не удовлетворяли успехи ни одного из нас. Я.., я… Джессика закусила губу. Если она заплачет, если совершит немыслимое и разразится слезами, то даст обет молчания и укроется в ближайшем монастыре.
— Тогда понятно. — Он взял прядку волос и убрал с ее лица. Послушайте, вы приехали сюда отдохнуть. Увидимся позже, конечно.
Он уже уходил. После минутного колебания Джессика побежала за ним и выпалила:
— Если ваше предложение еще действует, я пойду с вами посмотреть.., что вы хотели показать…
— В самом деле? — Сощурившись, он разглядывал ее. Она кивнула.
Они шли по берегу. А в ее мозгу крутилось сказанное ими обоими. Он прав, думала Джессика, чувствуя уколы стыда. Она создала защиту из примитивных, ограниченных амбиций и хорошо потрудилась, чтобы достичь того, что есть. Но независимость испортила ее. Она не терпит критики в свой адрес. О, она прекрасно воспринимала критику по работе. Но никогда не поощряла замечания по поводу своей личности. Бруно Карр первый мужчина, который откровенно высказал все, что у него на уме. И ей пришлось в смущении отказаться от защитных сооружений и поверить ему.
Они свернули с тропинки и теперь шли среди роскошной зелени, которая становилась все гуще.
— Маленький вопрос. — Джессика решила быть веселой и бодрой и сделать вид, будто предыдущего
