Заложник

намекал на одноглазого, как и я, Нельсона, – хотя сейчас в самую пору бы. Настроение поднять.
– А что это ты распереживался? Жив-здоров. Тепло, светло и мухи не кусают.
Я его провоцировал нарочито прямолинейно, надеясь, что такой разговор выведет нас из мрачного состояния, в котором мы пребывали после визита на Чулым.
– Да? А дом? А Афанасий? – вскинулся мой верный помощник, восприняв все подчеркнуто серьезно.
– А что дом? Дом мы новый отстроим. В бункер они ведь так и не проникли – имущество сюда вывезем, что уцелело. С Афанасием хуже. Если его убили – то уж не воскресить… А если жив – мы о нем скоро услышим, полагаю.
Я еще не знал, что услышим мы о нем скорее, чем я мог предположить.
– Пожалуй, – кивнул Тимур, – но какая же падла все это устроила?
– Ага. Вот это – самый интересный вопрос. И если мы хотим на него ответить, надо выяснить, во-первых, кому это было нужно, и во-вторых, кто это в принципе мог организовать…
– А что тут выяснять? Братва, естественно, – и к гадалке ходить не надо.
– Этот вариант самый очевидный, конечно. Но не обязательно верный – вот в чем закавыка. – Я замолчал, задумавшись на минуту.
Паузой воспользовался Тимур, организовав к чаю приличный завтрак из запасов, которыми был набит наш холодильник. В него, не нагибаясь, вполне мог зайти баскетболист.
Тимур настрогал копченой колбаски питерского завода «Парнас», которую мне доставляли в центральный универсам Томска по спецзаказу. Достал красной рыбки, масла и сварганил два типа бутербродов. Зная, что на меня иногда, хоть и не часто, находит желание слопать что-нибудь стандартное для европейских отелей, залил йогуртом набольшую мисочку мюслей с лесными ягодами. Хотя сам косился на это питание, словно вождь мирового пролетариата на кулаков-мироедов, и за обе щеки уплетал бутерброды, запивая чаем.
Я поковырялся ложкой в мюслях. Краем глаза заметил собственную физиономию в зеркале, что виднелось в прихожей: на улице встретил бы такого – испугался. Мрачная и злая рожа. Готов убить первого встречного-поперечного. М-да. Так жить нельзя. Невозможно. Надо что-то предпринимать.
– Так вот, – продолжил я, пропихивая в себя мюсли бутербродом с форелью. – Не верится мне, что братки нам за пахана мстят.
Чай все-таки был неплох. Я с наслаждением запил бутерброд и почувствовал себя несколько миролюбивее.
– Почему это? – не понял оруженосец.
– Потому что они сейчас больше о собственной шкуре заботятся. Кислого мы ухайдакали? Значит, нужен новый пастух. Они сейчас за власть грызутся – одни одеяло на себя тянут, другие от ответственности отпихиваются. Ну и постреляют чуток друг в друга, наверное. А вот за пропавшего пахана мстить… не думаю. Времени у них для этого попросту нет.
– А кто же?
– Вот это-то меня и беспокоит больше всего. Кому-то мы еще дорожку тут перебежали. И этот кто-то шишка тоже ничего себе – ведь не зря сумел нас в аэропорту задержать. За здорово живешь не станут аэрофлотчики граждан мурыжить. Либо денег дал, либо влияние имеет.
– Не факт. Просто позвонить и сказать, что вон тот тип с оборванными ушами – потомственный террорист.
– Потомственный? – усомнился я.
– А то? – гордо ответил Тимур. – У каждого в предках хоть один террорист да затесался.
Я молча поднял брови, радуясь тому, что Тимур немного отошел от тяжких раздумий.
– Нет, ты представь, – бывший историк Тимур не на шутку завелся, – все эти генеалогические древа… Они ведь избирательны. Род ведется по мужской линии и по самому родовитому представителю. Но ведь у каждого поколения – по два родителя, по четыре бабушки и дедушки…
– По шестнадцать прабабок, – продолжил я, – я умею считать, представь себе.
– Ну вот, – обрадовался Тимур. – Считается, что за век сменяется три-четыре поколения людей. Пусть даже железно четыре. У нас большинство дворян ведут родословную с петровских времен, ну пусть с начала восемнадцатого века. То бишь три века минуло. Двенадцать поколений. Два в двенадцатой – четыре с лишним тысячи предков у каждого сегодняшнего живущего. Ну и как? Тот, кто считает себя дворянином, – откуда наберет в те годы четыре тысячи дворянских предков?… А если от Рюрика посчитать? Несколько миллионов! Среди них и смерды, и беглые каторжане, и государевы слуги, и революционеры. В общем, где-нибудь обязательно затесался тать, народоволец или террорист. Поэтому – да, потомственный…
Я слушал не перебивая, хотя, по моему убеждению, пирамида, описываемая Тимуром, была неправильно повернута. Все-таки считают от основателя – одного человека – каторжанин ли он или принц. А уж потом от вершины – с поколениями – расширяясь.