Заложник

левее и сзади, теперь светит сверху – прямо ему в глаза. Мелькнула мысль – почему вдруг? Ответа на этот вопрос бывший телохранитель-беспредельщик не узнал уже никогда.
Тем временем дело подходило к концу.
Кроме трех тел, валявшихся на трибуне, на грязную поляну стадиона легли еще шестнадцать. Представители организованной преступности отделались одним огнестрельным и тремя ножевыми ранениями…
Витя, до сих пор предпочитая всем маркам пистолетов привычный армейский «Макаров», лично обходил место кровавой расправы. От одного лежачего к другому. Наклонялся и делал контрольный выстрел за левое ухо. Как учили…
Поднялся на помост, пальнул в Рэмбо, а в Киллера даже не стал. Не может без головы жить человек. Даже отморозок. Перевернул ногой Мясника. Открытые глаза идейного вождя беспредельщиков блестели в тусклом свете подернутой легкой дымкой луны. Они смотрели в небо, но ничего там не видели.
– Ну что, лысый череп? Дурак и есть дурак. Говорил же тебе – зря ты так…
Он и нагибаться не стал – выпалил прямо промеж невидящих глаз для верности, повернулся и, не оборачиваясь больше, спустился с трибуны, бросив спутникам:
– Уходим.
По голове Коляна, по его рукам, которыми он голову прикрывал, текло что-то теплое и мокрое. Когда шум моторов затих вдали, он, щурясь, поднес руки к глазам. Черная вязкая жидкость в слабом свете, пробивавшемся сквозь щели, отливала багровым.
Колян тихонько завыл, слегка подрагивая.
– Заткнись, ты, сука, – зашипел на него Михалыч. – А если остался кто?…
Коля замолк, будто в рот ему затолкали батон. Спустя еще две минуты Михалыч пробормотал вполголоса:
– Вроде бы тихо… Ну что? Посмотрим?…
Два оборванца выползли из-под помоста, где пахло пороховым дымом и кровью, на свежий воздух. Брезгливо и опасливо обходя трупы, Михалыч направился к осиротевшим в одночасье железным коням, уныло посверкивающим фарами в сторону побоища. А Колян, отерши о штанины кровь с рук, наоборот, успокоился, даже повеселел как-то и стал поочередно присаживаться на корточки то у одного жмурика, то у другого.
Когда он добрался до стоянки, счастливый Михалыч – рот до ушей, – наклонившись над ящиком водки, запихивал между бутылок колбасу, вакуумные пакеты с красной рыбой, банки с пивом…
– Ох, Колька, какой день! Ты посмотри – они же на пикник собирались. Помогай скорее. Надо так сложить, чтобы побольше утащить и спрятать.
– Михалыч, ты погляди! – обалдевший Колян выволок из карманов четыре или пять тугих бумажников, три мобилы и несколько дорогих часов, – вот ведь повезло!
Он даже приплясывал.
– Учить вас, молодых… – вздохнул бородатый бывалый бомж. – Так: из лопатников взять рубли. Баксы тоже, но в обменник не тащить, пока не помоемся и не приоденемся. Заметут тут же. Сами кошельки обратно засунь. Не было тут никого – понял? И телефоны отключи срочно. Мы потом их Кузе одноногому на блошиный рынок сплавим. Котлы брось. Жадность фраера сгубила. Нам некуда их сбыть. Залететь хочешь? Чтобы потом всех этих жмуров на нас повесили?…
Ошалевший Коля, рассовывавший деньги по многочисленным карманам, метнулся обратно к побоищу и вернулся через две минуты.
Где-то вдалеке завыли сирены.
– Все. Хватай! Линяем!
Подхватив ящик с водкой и закуской, приятели, перепрыгивая через коченеющие тела, поскакали в спасительную темноту, прочь со стадиона, причем Колян, распираемый неожиданной радостью, напевал бравурный марш…

– Представляешь? И эта дура в свадебной фате начинает перечить моей зайке. Ну, а у нее, сами знаете, разговор короткий… в общем, дала той дуре в ухо. Так и рука ведь тяжелая – в самой зайке центнер. Дура вопит, жених недоделанный прибежал – пытается мою зайку – мать ее! – за руки хватать…
– А ты? – Расположившийся на подстилке пузатый мужик лет сорока пяти разлил остатки водки по стопкам сидевших и лежавших вокруг собутыльников.
– Как учили. По рогам.
– А он?
– Он в бутылку полез. Хотел мне – мне! – в челюсть заехать. Ну, мы с Фимой, бля, отмудохали его слегка. Ну и сели обратно за столик. А это чмо бестолковое очухалось и по телефону милицию вызвало…
Собравшиеся дружно захохотали.
– Приехали менты поганые?
– А то? Приехали, встали по стойке смирно, представились. Я им жениха сдал – они его в отделение к Ваську Трофимову и забрали. Невеста с ним увязалась. Там молодые требовали бумагу и ручку – заявление писать. Пришлось их в КПЗ определить на первую брачную ночь.
Собутыльники продолжали держаться за внушительные животики от смеха.
– А потом, короче, утром я приехал