Заложник

было.
Художник с сожалением обвел взглядом стены: мало, мало успел с этим дурацким бизнесом. Но хоть что-то останется о нем на память… Без сожаления посмотрел вслед выскочившему за дверь Ветрову: чего суетится? Разве не все равно, где умирать? Перевел взор на лежавшего под столом Фиолентова, скривился: а вот как умирать – это далеко не все равно…
Снял со стены свой любимый пейзаж и сел за стол, держа его перед собой на вытянутых руках. Ноги же удобно поставил на спину исполнительному директору…
Справа на холсте раскинулась сверкающая в лучах весеннего солнца могучая сибирская река с берегами, поросшими вековым лесом. А слева в широком таежном коридоре прорубила себе дорогу еще более полноводная и широкая… Когда-то – не так уж и давно вроде бы – сидел он на маленьком мысу у слияния Чулыма и Оби, удрав от цивилизации, в одиночестве, маленький, как муравей, жег свой маленький костерчик, вдыхал своим маленьким носом огромный чистый воздух, переносил на холст эту красоту и чувствовал себя счастливым. Так никогда и не собрался больше, хотя очень хотел. Закружило, понесло… «Теперь и не увижу никогда», – мелькнула мысль. Но и она уже не вызвала сожаления…
Спустя три с половиной минуты от начала стрельбы (и не более десяти с того мгновения, как боевики вошли на рынок) в окна рыночного офиса с разных сторон влетели гранаты. Осколки не пощадили и картин на стенах. Единственной неповрежденной оказалась лишь одна, которую прибывшая на место теракта милиция обнаружила на обгорелом столе…

Знахарь катил тяжелую тачку, нагруженную золотыми самородками, по узким дощатым мосткам, проложенным в болоте. Справа и слева в мутном зеленом месиве мелькали бугристые спины крокодилов. Доски были мокрыми, и ему приходилось напрягать все силы для того, чтобы ржавое колесико тачки не соскользнуло в топь. Босые израненные ноги тоже скользили по мосткам, и это доставляло дополнительные неудобства.
Вдоль мостков через каждые пятьдесят метров торчали бетонные платформы, накрытые персидскими коврами, и на них вольготно располагались надсмотрщики в чалмах и при саблях. Поигрывая устрашающими плетками, они попивали шербет из высоких кувшинов и, глядя на катившего тяжеленную тачку Знахаря, зловеще посмеивались. Узкая деревянная дорожка уходила за горизонт, и, кроме болот с крокодилами, вокруг ничего не было.
Знахарь чувствовал, что силы постепенно покидают его, и шансов докатить тачку с золотом до неведомой цели, находившейся за горизонтом, становилось все меньше и меньше. Ноги дрожали от напряжения, руки слабели, и Знахарь чувствовал, что он вот-вот выпустит скользкие рукоятки тачки. И тогда все начнется снова. Что именно начнется, он не знал, что было вначале – не помнил, но был уверен, что ничего хорошего не произойдет.
Больше всего Знахаря мучила жажда.
Во рту пересохло, губы прилипали к оскаленным зубам, и где взять чистой воды, чтобы напиться, было неизвестно.
Как он попал сюда, что это за место и вообще что это все значит, Знахарь не понимал. Похоже, что это началось еще до ледникового периода и закончится только тогда, когда Солнце превратится в сверхновую и, распухнув до чудовищных размеров, слизнет с Земли все живое.
А Знахарь катил и будет катить эту проклятую тачку…
Ржавое колесо тачки вихлялось и пронзительно скрипело.
Знахарь почувствовал, как в нем растет раздражение, постепенно превращаясь в бешенство, и подумал: а может, прекратить все это одним махом? Бросить эту проклятую тачку и прыгнуть к крокодилам… Или напасть на надсмотрщика? Как там он в «Пятнадцатилетнем капитане» назывался… Хавильдар, что ли?
Напасть на этого самодовольного хавильдара со смутно знакомым лицом и погибнуть от его ржавой зазубренной сабли.
И все.
Мучения закончатся.
Знахарь продолжал двигаться со своей проклятой тачкой с золотом мимо бетонных помостов. На одном из них, на потертом ковре, среди бархатных подушек с кистями развалился жирный надсмотрщик. Опершись локтем на расшитый валик, он посмотрел на Знахаря и, усмехнувшись, налил себе шербета в большой серебряный стакан, украшенный затейливой чеканкой. Стакан сразу же запотел, и Знахарь понял, что шербет был восхитительно холодным.
Отчаявшись, он решил бросить тачку, прыгнуть на помост и успеть сделать несколько глотков до того момента, когда кривая сабля надсмотрщика прекратит его страдания. Но тут вдруг увидел лежавшие на ковре отрубленные кисти рук, скованные грубо заклепанными ржавыми наручниками.
Он посмотрел на свои руки и увидел, что на них такие же наручники, и мало