Заложник

Данте! Так почему же этот гой мне рот затыкает? Говорит, что вою тоскливо? – Он ткнул пальцем в Изяслава, по-прежнему накручивающего пейс на палец.
– Вейз мир, Изя, – укоризненно покачал головой Шапиро, – пусть мальчик поет. Может, он когданибудь станет известный музыкант. Ви же такой приятный мущина, не слушайте его, не напрягайте свой бедный уши.
Миша обиженно засопел: мол, и ты, дед!…
Самуил Аронович между тем внимательно оглядел свои владения и остался доволен порядком. Внук потрудился на совесть – древности тускло отсвечивали в полумраке уютного полуподвала.
– Пой, Миша, пой. Как можно отказать такой трудолюбивый ребенок? Таки да, Изя?
Троюродный племянник молча покивал головой, улыбаясь загадочно, будто Джоконда.
Хозяин прошел мимо посторонившегося родича в подсобное помещение, оставив Мишу наедине с шандалами и жирандолями, которые тот продолжал любовно надраивать, напевая: «…роется руками иностранца в торбах с черепками, с черепами»…
В подсобке состоялся совсем иной разговор.
– Как прошла ночь, Слава?
– Все спокойно, Самуил Аронович…
– Вот и хорошо, Слава, вот и хорошо…
– Переезжали бы вы к нам, дядя Сеня, а? Ну не может быть в этой стране добра для нас…
– Зря ты так, Слава. Зря ты хочешь оскорбить свой родной страна и свой старый бедный дядя.
Изяслав ухмыльнулся:
– Перестаньте, дядя Сеня, копировать Берту Соломоновну. Ну не время сейчас. О будущем подумать надо. О внуке…
– А я о ком, по-твоему, думаю? Здесь его родина. И пока он не может принимать решения самостоятельно – он будет жить здесь. Вырастет – сам разберется. А пока пусть делу учится. Неплохое таки дело. А в последнее время и вовсе хорошо пошло. Не мешает никто. Значит, все наладится со временем…
– Это вы называете «хорошо»? – охранник кивнул на нишу в стене, в которой стояло заряженное помповое ружье.
Так уж случилось, что Изяслав, приехавший навестить родственников, попал, того не желая, с одного фронта на другой. Уехав из Сибири в Израиль семь лет назад, он жил там в кибуце, построенном поселенцами – в основном выходцами из России и Польши, – между Бет-Гуврином и Идной. Кибуц находился неподалеку от автодороги, пересекающей Израиль с запада на восток – от Ашкелона до Хеврона, – на берегу пересыхающего русла Гуврина. В кибуце проживали три с половиной сотни человек. В этом небольшом зеленом поселке среди ухоженных газонов и цветущих деревьев Изяслав впервые почувствовал себя беззаботным и счастливым.
Им с женой и дочкой-школьницей сразу же отвели трехкомнатную квартиру с двумя спальнями и холлом, со всеми удобствами. Первые полгода жизни в кибуце семья не работала, только изучали в ульпане язык. Как и все новые репатрианты, все это время получали корзину абсорбции, чего вполне хватало, чтобы заплатить за квартиру, причем плата в кибуце за жилье была минимальна, так что оставались деньги еще и на питание. Изяслав после бурь и гроз российской перестройки наслаждался тихим порядком и покоем.
Но позже выяснилось, что в раю есть и менее приятные моменты. Кибуц Мишмар а-Гурвин находился за демаркационной линией. Даже само название кибуца означало «Страж Гурвина». От кого? От арабов, разумеется. От тех арабов, восемьдесят процентов которых были изгнаны еще в 1948 году со своих земель. И у которых фактически не осталось земли после 1967 года…
И все-таки Изяслав, возвращаясь из Бет-Гурвина в кибуц, приближаясь к охраняемым воротам в высоком и надежном заборе, ощущал, что его родина теперь – здесь. И терпел. И спал, положив на пол рядом с супружеским ложем готовый к бою «узи»…
Кто бы мог подумать, что и здесь, в далекой и ставшей почти чужой Сибири, ему вновь придется взять в руки оружие…
– Не хуже, чем у вас, – парировал Шапиро. – Только там вы уворованную землю охраняете, а я тут свое добро берегу.
– Моими руками, между прочим, – заметил Винтерман.
– За хорошую плату, кстати, – не остался в долгу Самуил Аронович. – И не хнычь. Осталось тебе недолго. Еще три дежурства – и кати в арабов своих стрелять. А мы уж тут с Абрамом…
– Ему бы уже пора меня сменить, кстати, – Винтерман, приподнявшись, выглянул в окошко, находящееся ближе к потолку, чем к полу. И стремглав бросился к помповику, ругаясь чистейшим русским матом.
Он еще успел выскочить в помещение магазина и со страшным криком: «Прячься! И сиди тихо!» – запихать Мишу за огромный старинный сундук, стоявший в дальнем углу у самой стены.
Входная дверь брякнула колокольчиком, и на ступенях, ведущих с улицы, появились ноги. Много ног. А еще показались рыскавшие из стороны в сторону автоматные стволы. И научившийся понимать,