Заложник

некоторые стратегические ошибки, совершенные присутствующими.
Присутствующие заерзали, а Вертяков хищно ухмыльнулся, чего раньше за ним не замечалось, и сказал:
– Все представители наших теневых партнеров выведены из всех составов всех комиссий. Все, блядь! Вы что, с ума сошли? Мало этого, вы еще повыкидывали их из ваших акционерных обществ, уволили всяких третьих и пятых директоров со всех предприятий, в общем, бортанули криминал по полной. Простите за непарламентские выражения. Вы что же себе вообразили? Что криминала больше нет? Что бандиты и их вожди будут прятаться от ментов по подворотням и воровать еду с подоконников? Что настало светлое коммунистическое сегодня, и вы будете счастливо нагуливать жир?
Вертяков покосился на Буряка, и тот сразу же сказал:
– А я, между прочим, больной человек. У меня справка есть.
Вертяков понял, что ухватил масть, и презрительно бросил:
– Справка у всех есть. Главное, чтобы она не превратилась в справку об освобождении.
Это было сильным ходом, и в кабинете снова настала почтительная тишина.
– И теперь происходит совершенно естественная отдача. Криминал хочет не только восстановления всех прав, но и, как это сейчас модно, возмещения морального ущерба. Менты распоясались вконец, – Вертяков посмотрел на главу УВД области полковника Сидоренкова, который, восьмым чувством признав Вертякова безусловным лидером, скромно потупился, внимательно глядя в стаканчик с коньяком. – Я вам, говорю, господин полковник!
Сидоренков, вздрогнув большим тяжелым лицом, вскинул на Вертякова преданный взгляд.
– Ваши подчиненные превышают все мыслимые полномочия. Я имею в виду, конечно, реалии жизни, а не прописанные законы. Ваши менты, – Вертяков скорчил презрительную гримасу, – сами вообразили себя бандитами. Крышей всех крыш. Не удивлюсь, если их начнут отстреливать по одному и пачками.
– Уже начали, – горестно кивнул Сидоренков, – мы не разглашаем сведений, но как минимум восемь сотрудников…
– Вот именно. А если разгласить? Не хотите? «Бандиты гасят ментов» – заголовок на первую полосу. Нравится?
Вертяков повернулся к председателю комитета по СМИ и, погрозив ему пальцем, сказал:
– И не вздумайте мне! Скормлю криминалу с потрохами!
Игорь Самуилович Непомнящий категорически замотал головой, а Вертяков поразился сам себе.
Боже мой, подумал он, ну почему я раньше не вел себя с ними так, как сейчас! Ведь они готовы лечь под любого, кто поведет себя достаточно жестко… Понятное дело, доверять им нельзя ни в коем случае, да и охрану придется подбирать как следует, но они теперь – мои! Мои! И они признали во мне пахана! Не такого, как раньше, почти равного подельника, а именно пахана! И они, падлы, почуяли, что у меня теперь не все так просто, как раньше. Зассали…
Вертяков оглядел рассевшихся по диванам и креслам чиновников и почувствовал себя укротителем, вошедшим в клетку с тиграми.
Ну, положим не с тиграми, а с гиенами, подумал он, но порвать могут. Зато и власть теперь над ними не такая, как раньше. Теперь каждый из них подумает шесть раз, прежде чем вякнуть что-нибудь поперек…
Вертяков кашлянул и сказал:
– В общем, так. Наворотили вы говна, а мне теперь разгребать. Говорю сразу: такого, как раньше, не будет. Что я скажу – должно быть исполнено беспрекословно. Иначе положение не исправить.
Криминал – это вам не пенсионеры. Они ждать до самой смерти не будут. Скорей вы все подохнете, а уж они ждать этого не заставят. А если кто-то не согласен, то пожалуйста – могу уступить кресло. Хоть сейчас.
И Вертяков пошевелился, будто и в самом деле готов был уступить место любому желающему.
– Ну что вы, Борис Тимофеевич, – возмущенно прогудел начальник УВД полковник Сидоренков, который лучше других понимал, что без правильного посредника с бандитами не договориться, – мы без вас как без рук! Вы уж это бросьте, понимаете… Ну, совершили ошибки, так ведь готовы исправить их, правильно?
Сидоренков оглядел собрание, и в кабинете тут же зазвучали уверения, что да, готовы, только нужно точно знать, как действовать, а уж кто лучше Бориса Тимофеевича знает, что нужно…
Вертяков чувствовал, как его несет волна внезапно обретенной власти, смертельно опасной, но настоящей, абсолютной. Он почему-то вспомнил вдруг Юлия Цезаря и подумал: а кто же из них мой Брут? Оглядев своих сенаторов, он понял, что Брутом может стать любой, и усмехнулся.
– Как без рук, говорите… Да нет, рук у каждого из вас – как у Будды, штук по восемь, гребете вы все под себя так, что треск стоит. Ну да ладно, кто старое помянет… В общем, имел я тут разговор с человеком одним, да