Заложник

и как будто даже сдувшемуся Ширинко и застыл в напряженной позе. Пауза казалась бесконечной.
– Да я… Да я за такое готов последние права отдать! – срывающимся голосом выкрикнул наконец дождавшийся возмездия автомобилист и плюнул Ширинко прямо на макушку.
Это было последнее, что еще смог вместить потрясенный Ширинко. Он потерял сознание.

На Финляндском вокзале, в большом стеклянном ящике, сооруженном еще в дремучее советское время, стоит красивый зеленый паровоз.
Когда-то на нем приехал в Петербург человек, которого называли вождем мирового пролетариата. На самом деле был этот человек провокатором и поджигателем, и то, что началось после его прибытия, перевернуло весь мир. Люди стали с особым рвением убивать друг друга, брат шел на брата, сын казнил отца, и вообще – происходило то, что некоторые были склонны считать пришествием Антихриста.
Большевики грозились раздуть мировой пожар на горе всем буржуям и выполнили свое обещание. Пожар пронесся по всей Земле, но пострадали от него как раз не буржуи, а по большей части люди талантливые, работящие и вообще достойные.
Потом лысый низкорослый провокатор благополучно скончался от сифилиса, а придворные художники стали рисовать его портреты в разных видах, в том числе и в кабине этого самого паровоза.
На одной из картин вождь мирового пролетариата мужественно высовывался из окна кабины и, приставив руку к глазам наподобие козырька, зорко смотрел вперед. И видел он там не только приближавшийся Петроград, но и будущее, которое другие люди с его слов считали светлым. Каким его видел он сам, никому не известно, потому что чужая душа – потемки.
Итак, поджигатель скончался в положенный ему срок, а паровоз водрузили на внутреннюю площадь Финляндского вокзала и обстроили стеклянной коробкой. И с тех пор люди, договаривавшиеся о встрече на Финляндском вокзале, так и говорили: встречаемся у паровоза.
Тот, кто садился в вагон электрички, отправлявшейся с третьей платформы на Сосново, уже через пятнадцать минут езды оказывался на бывшей финской территории, в настоящее время напоминавшей о своих бывших хозяевах только добротными финскими фундаментами, сложенными из крупных, тщательно подобранных камней, да неудобными для языка названиями населенных пунктов.
Все, что было построено когда-то финнами, постигла печальная участь, и теперь только эти фундаменты напоминали о том, что раньше на Карельском перешейке жили другие люди, которые любили свою землю, ухаживали за ней и жизнь их была безмятежна и спокойна.
Сосново не было конечной станцией на этой железнодорожной магистрали. Дальше был Приозерск, а еще севернее – Выборг, но Знахарю не хотелось забираться так далеко, и он остановил свой выбор на станции «67-й километр», которая была следующей после Орехово.
В начале пятидесятых годов руководство Государственного оптико-механического завода, а попросту – ГОМЗа, стало выделять своим сотрудникам участки под садоводство. Получив пресловутые двенадцать соток, люди забывали обо всем и каждый свободный день проводили на даче, самозабвенно отпиливая, строгая и приколачивая. Женщины, задрав зады к небу, копались в грядках, а мужчины строили, с наслаждением удовлетворяя задавленное советской властью древнее и могучее, как мир, желание иметь собственный дом.
Довольно долгое время все держалось в рамках устава садоводства, то есть площадь и этажность строений не выходили за положенные чиновниками пределы, но с годами дисциплина ослабела. Кто-то нагло пристраивал к своей фазенде полноценный второй этаж, где-то общая площадь застройки занимала аж половину участка, и никому ничего за это не делалось.
А потом настала перестройка, вожжи, скрепы и прочие узы лопнули, и каждый стал строить во что горазд, твердо зная, что в крайнем случае даст кому надо взятку и от него отвяжутся.
От Малого Ореховского озера в сторону леса шла улица, по странному стечению обстоятельств называвшаяся Лагерной. Там было много и других улиц, но эта была центральной и прошивала поселок до самого леса, а дальше становилась обычной лесной дорогой, которую местные жители именовали Военной.
Если доехать до леса и свернуть направо, то можно оказаться на улице Голубой. А можно и не оказаться, потому что Голубая улица была неявной и пересекалась с Сосновой, понять которую было гораздо проще.
В конце Сосновой улицы, в нескольких метрах от леса, стоял широкий одноэтажный дом. Был он сделан из бревен, покрыт финской металлочерепицей и в общем не очень отличался от других домов, построенных состоятельными людьми.
Двойной участок в двадцать четыре сотки был