Запах полыни

крупные, по-детски припухлые…
Как же с ней познакомиться толком?
Колыванов попытался узнать о маленькой уборщице у Вероники, но не вышло. Вначале секретарша не могла понять, о ком идет речь, а потом разозлилась. Заявила, что представления не имеет, как зовут эту деревенскую дурочку. Мол, если не терпится, пусть Евгений Сергеевич обратится в отдел кадров, тут она не помощница.
Колыванов угрюмо хмыкнул: матери Никиты он так и не дождался. Перед уходом снова заглянул в бывшую кладовку и даже не удивился, что закрыто, привык, выходит.
И с маленькой дикаркой больше не столкнулся, хотя честно обегал весь офис — в туалете она от него спряталась, что ли?
— Полный облом по всем позициям, — угрюмо пробормотал Колыванов. — Сам себя не узнаю…
И решил: если за оставшиеся два дня не выяснит фамилии художницы, отдаст работы так. А если потребуют имя автора, придумает псевдоним, главное, чтобы рисунки заметили, они того стоят…

Настроение у Сергея с утра было никакое. Даже не с утра, если уж честно. А с самого воскресенья, как вернулся из Швейцарии, и кой только черт понес его навестить старшего братца?! Не виделись десять лет, вполне можно было подождать еще десять, а то и все двадцать, нет, его понесло, вот идиот…
Сергей стиснул зубы, чтобы не сорваться: глупость собственной секретарши сегодня почему-то не умиляла, а раздражала. Хорошенькая кукольная мордашка казалась на удивление бессмысленной, огромные зеленые глаза стеклянно поблескивали, пуговицы пластмассовые, не глаза, и как они могли ему нравиться?
Сергей мысленно заставил себя посчитать до десяти, но это не помогло. Он дошел до двадцати трех, а раздражение все не стихало, звонкий голосок Вероники ввинчивался в сознание, ломая защиту и приводя в бешенство.
— Продолжай-продолжай, я слушаю, — глухо пробормотал он.
Вышел из-за стола и подошел к окну. Только бы не маячило перед глазами умело накрашенное личико, пустенькое и поэтому невинное, как в день рождения.
«Это я из-за машины взбесился, — сказал он себе. — На кой черт покупать „мерседес“, если на наших дорогах не могу выжать на нем больше ста двадцати — ста пятидесяти?»
Сергей зачем-то распахнул окно и поморщился: влажный холодный воздух не нес свежести, он пах бензином, грязью и еще чем-то едким и неприятным, видимо, ветер дул со стороны химкомбината.
«Мишка на своих автобанах спокойно идет на двухстах двадцати, а в дождь — в дождь! — снижает скорость до ста восьмидесяти и еще ворчит, гад лопоухий, что теряет время, — с горечью подумал он. — Его бы на наши дороги, паршивца, быстро прекратил бы изображать Шумахера!..»
Смешно, Сергей не первый раз был за границей, но никогда не возвращался в таком разобранном состоянии.
Ясно, после вылизанной Европы его обычно раздражала грязь на улицах собственного города. Сергей искренне не мог понять: почему нельзя установить здесь ту же систему штрафов и навести порядок? Почему нельзя привести в чувство местное быдло? Не потому ли, что и в мэрии сидит оно же?
Он быстро научился абстрагироваться. Утешал себя мыслью, что и Москва не сразу строилась, вот придет время…
Сергей не кокетничал, не обманывал себя — Россия в самом деле заметно менялась, во многом — к лучшему. Тут главное: работать и работать, выстраивая собственную жизнь, как хочется.
Почему же в этот раз не помогали привычные установки?
Все же насколько проще ездить в командировки, когда не остается ни минуты свободного времени. Ведь раньше Сергея радовали аккуратненькие европейские города и деревни, было на что равняться, к чему стремиться. Почему же он третий день не находит себе места?!
Наверное, Сергея вывели из себя снисходительные рассуждения брата о «русском» менталитете. Будто он сам или, скажем, Сергей не русские. Будто половина эмигрантов, наводнивших Европу после развала Советского Союза, не русские. Впрочем, сами европейцы называли «русским» любого выходца из Советского Союза.
«Я не пью, мой отец не пил, мои друзья тоже не глушат водку, — зло возразил он далекому сейчас Мишке. — Я в жизни не бросил на тротуар фантика от конфеты или сигаретной пачки. Я каждый день принимаю душ, я бреюсь на ночь, я через день меняю рубашку, я говорю на литературном русском языке. Почему же я должен выслушивать от кого-то — тем более от собственного брата! — что русские пьют, как свиньи, что они гадят под себя, как свиньи, что они двух слов без мата связать не могут, что они не желают и не умеют работать… Выходит, я — не русский?!
Мои мать с отцом, мои бабка