Запах полыни

старушке можно просто отдавать за доски деньги, покупая их не за десять рублей, как они продаются на рынке, а за тридцать, как сейчас, чтобы старушка ничего не потеряла.
Никита озабоченно, по-взрослому, вздохнул: иначе мама не согласится. Скажет — она нас выручила в трудную минуту, торговала моими работами на рынке, мерзла там, мокла под дождем, стояла в любую погоду…
Никита сам мог за маму все сказать, настолько хорошо ее знал. Мама странная. Анна Генриховна говорит — не от мира сего.
Ну и пусть.
Зато она очень, очень хорошая!
Жаль, маме и в голову не придет, что старушка не из-за нее на холоде провела всю весну. Ведь она и зимой там со своими досками сидела, к пенсии подрабатывала. Никита это сразу понял, Анна Генриховна тоже, Евгений Сергеевич об этой старушке вообще почему-то слышать не хочет, но мама…
Нет, пусть она платит бабе Нине свои тридцать рублей, не жалко!
Анна Генриховна из кухни крикнула:
— Ну и долго мне вас ждать? Чай-то стынет!
Голос у нее басовитый, совсем не женский, такому голосу генералы позавидуют, это Евгений Сергеевич так сказал.
Никита фыркнул: попробовали бы эти генералы его няньку не послушать! Вон Евгений Сергеевич ростом под потолок, а на кухню сразу побежал, хоть и шепнул Никите, что недавно завтракал и чая совсем не хочет.
И руки бросился мыть, едва Анна Генриховна на раковину покосилась. Ох и здорово у нее это получается — бровь приподняла эдак вопросительно, любому понятно, на что намекает…
Колыванов пил чай с неожиданным удовольствием, ему вообще нравилось в этой крохотной квартирке. Облупленная, давно требующая капитального ремонта, с жалкой разболтанной мебелью, она вопреки всему казалась уютной. То ли разросшиеся цветы на подоконниках, то ли неожиданно яркие прозрачные тюлевые занавески над чистыми, хорошо вымытыми окнами, то ли какая-то незримая аура, во что он никогда раньше не верил…
И старуха нянька такая колоритная!
И Кит-Китеныш, не рыба, не зверь морской, а мальчишка шестилетний с внимательными темно-карими глазами и круглой головой, волосы торчат как иглы у ежа…
Дотошный донельзя!
Колыванов бросил короткий взгляд на договор с магазином «Народные промыслы» и удовлетворенно ухмыльнулся: поделом старой ведьме! Не зря он заподозрил неладное, узнав от матери цену, не зря занялся небольшим расследованием, не зря потратил на это несколько дней.
Директриса позвонила ему, едва «художница» переступила порог магазина, как и договаривались. Так что старуха уже при нем попала в кабинет со «своими» работами. И при нем врала, какая она талантливая и несчастная, неоцененная вовремя и живущая теперь на копейки от проданных рисунков.
У Колыванова руки задрожали, когда он рассматривал тяжелую гроздь белой сирени, небрежно брошенную на грубый деревянный стол, он даже носом потянул машинально, ожидая услышать пронзительный и сладкий запах…
И покраснел, поймав себя на этом!
И вспомнил почему-то смешную очкастую девчонку-уборщицу, от ее волос тоже пахло сиренью.
Со старухой Колыванов связываться не стал, не имело смысла. Лично выкупил у нее обе принесенные работы и фальшиво улыбался, провожая старую ведьму до порога, только что руки ей не целовал.
А директрисе — кстати, вполне приличная тетка! — объяснил ситуацию, и уже через час они набросали предварительный договор, понятно, его теперь нужно согласовать с матерью Никиты. По нему она обязана сдавать магазину свои работы — не менее пяти в неделю — по цене тысяча рублей — чистыми! — уже после вычета всех налоговых сумм — за каждую.
Немного, конечно, за такие акварели, но это лишь на год, потом договор можно пересмотреть.
В любом случае это не пятьдесят рублей!
Колыванов был собой доволен. Не ради художницы старался, пусть и талантливой, ради Никиты время терял, уж очень нравился ему этот забавный мальчишка.
Колыванов пил чай и с интересом слушал рассуждения Анны Генриховны о приближающемся лете, о странных ценах на продукты и о невозможности купить нормальное «отечественное» мясо.
Мол, скупают проклятые москвичи — русских среди них хорошо если один из десяти, а патриотов так вообще нет, вместо сердца — денежные знаки! — российские свинофермы, а потом заваливают рынки импортной свининой, безвкусной, расползающейся под ножом, напичканной химикатами. К сожалению, она много дешевле произведенной в России.
Как такое может быть, Анна Генриховна не понимала и понимать не хотела. Возмущалась искренне: никого не волнуют проблемы страны, пусть крестьяне спиваются без рабочих мест, кому до них дело? Свежего парного мяса уже и не купить, только мороженое…
— Ну и зачем им